Значит, вторую каплю нужно класть не рядом с первой, а в обходной канал.

Тридцать секунд. Я ждал, наблюдая через витальное зрение, как мицелий завершает перенаправление. Новый маршрут сформировался чётко: основной поток обогнул мёртвую зону справа, прошёл по утолщённому каналу вдоль восточного края трещины и вернулся в магистраль ниже точки поражения. Красивая, эффективная компенсация, достойная живого организма.

Именно туда я и положил вторую каплю.

Она упала на стенку трещины, в точку, где утолщённый обходной канал проходил ближе всего к поверхности. Серебро впиталось в древесину, и белая вспышка повторилась, но на этот раз эффект был другим: вместо кольца, расходящегося равномерно, белое потянулось вдоль канала, пожирая мицелий на протяжении метра, двух, трёх. Обходной маршрут схлопнулся. Каналы, которые только что перенаправили поток, разорвались, и мицелий в верхней части пня начал терять связность. Нити, лишённые питания, сохли и чернели, и через «Эхо» это выглядело так, как будто кто-то выключал электричество по секторам: один участок гас, за ним следующий, за ним ещё один.

Я не мог себе позволить ждать ещё тридцать секунд, ведь обращённые приближались — чувствовал их через решётку — они медленно, но неотвратимо стягивались к поляне. Ближайший в семидесяти метрах, между деревьями к востоку.

Третья капля.

Я лёг на живот перед пнём, просунул руку в трещину и нащупал то, что искал: место, где магистральный канал входил в пень снизу, пробиваясь через корневую систему. Пальцы коснулись чего-то влажного, тёплого, пульсирующего. Ощущение было отвратительным, как будто я погрузил руку в тёплые внутренности животного, но не убрал её, потому что хирург не убирает руку из операционного поля, когда нащупывает артерию, которую нужно пережать.

Костяная трубка скользнула между пальцев. Я направил горлышко вниз, к точке входа магистрального канала, и выпустил каплю.

Свет ударил по сетчатке через витальное зрение так, что я на секунду зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, как белое пятно пожирает магистральный канал не сверху вниз, а от точки контакта во все стороны одновременно, как кислота, разъедающая ткань. Серебро вошло в канал и двинулось по нему, потому что канал был наполнен субстанцией Жилы, а серебряная трава была иммуностимулятором экосистемы — она не убивала мицелий напрямую, она заставляла саму Жилу отторгать паразита. Субстанция, которую мицелий выкачивал из глубины, теперь работала против него, неся серебро по всем ответвлениям, по каждой нити, до каждого узла.

Поверхностная сеть отключилась.

Я видел, как гексагональная решётка теряла структуру. Узлы гасли один за другим, как фонари на улице, когда в подстанции перегорает предохранитель. Ближний радиус погас за секунды. Двести метров уже за полминуты. Триста, четыреста, пятьсот и волна уходила всё дальше, и я чувствовал её даже тогда, когда она вышла за пределы моего восприятия, потому что обращённые, которые минуту назад шли к поляне, начали спотыкаться и падать.

Деактивация: 78% поверхностной сети.

Узлы отключены: 184 из 237.

Оставшиеся: автономные (без координации).

Магистральный канал: АКТИВЕН.

Связь с Кровяной Жилой: СОХРАНЕНА.

Рекомендация: четвёртая капля —

в точку сопряжения Жилы и коммутатора.

Магистральный канал был повреждён, но не уничтожен: серебро выжгло верхнюю часть, в пне, но нижняя, уходящая в глубину, продолжала пульсировать. Связь с Жилой сохранялась. Если оставить всё как есть, через дни, может быть, недели, мицелий отрастёт заново, восстановит каналы, переподключит обращённых. Хирург, который вырезал опухоль, но оставил корень, не завершил операцию.

Четвёртая капля. Предпоследняя.

Я прижал левую ладонь к краю трещины, чтобы зафиксировать положение тела, и правой рукой ввёл трубку глубже — туда, где магистральный канал соединялся с остатками корневой системы мёртвого Виридис Максимус. Пальцы скользили по влажной древесине, ноготь зацепился за край какого-то нароста, и я почувствовал, как горячая, вязкая субстанция коснулась кожи, прорвалась через бальзам, который размок от пота и контакта с жидкостью.

Капля упала.

Серебро вошло в контакт с субстанцией Жилы на глубине, где мицелий и Жила были переплетены настолько тесно, что разделить их означало бы разделить корни двух деревьев, вросших в одну почву. И Жила ответила.

Через мою руку.

Через контур.

Через рубец.

…

В прежней жизни я пережил остановку сердца один раз. Тогда мир просто выключился: свет, звук, ощущения — всё ушло одновременно, как экран телевизора, который дёрнул кто-то из розетки. Провал, и потом ничего.

Здесь было иначе.

Сердце не выключилось, а замолчало. Я чувствовал эту паузу каждой клеткой тела: тишину, в которой кровь стояла в сосудах неподвижно, как вода в запруде, и энергия Жилы, прошедшая через контур, заполняла собой всё пространство, где секунду назад был ток жизни.

Одна секунда.

Рубец раскрылся — не как рана, не как шрам, расходящийся по швам, а как бутон, который месяцами собирал в себе все те микрокапилляры, все те двенадцать сосудов, все те миллиметры живой ткани, что прорастали в фиброзную массу, и теперь, под давлением энергии, которого не выдержала бы никакая мёртвая ткань, завершил трансформацию. Фиброз не исчез, он перестал быть фиброзом. Клетки, которые месяцами были конденсатором, накопителем, фильтром, стали чем-то другим: живым узлом, точкой пересечения потоков, где входящая энергия проходила очистку и выходила обогащённой, уплотнённой, другой.