— К костру! — крикнул кто-то — Горт, судя по голосу. — Все три тела! На шестах! Живее!

Но было ещё одно тело.

Эдис лежал у основания стены под бревном, которое рухнуло внутрь при прорыве. Толстый, мокрый ствол, весивший не меньше ста килограммов, придавил его поперёк груди, и когда Дагер и Марон откатили бревно в сторону, я увидел то, что мог увидеть только врач: деформацию грудной клетки, которая говорила о множественных переломах рёбер с обеих сторон, вдавленную грудину и неестественное западание межрёберных промежутков. Флотирующая грудная клетка. Парадоксальное дыхание: грудь впадала на вдохе и выбухала на выдохе, потому что сломанный каркас больше не держал форму.

Эдис был в сознании. Его глаза, широко распахнутые, метались от одного лица к другому, а изо рта шла розовая пена. В условиях операционной с аппаратом ИВЛ и торакальным хирургом у него был бы шанс. Здесь, в деревне, окружённой армией мертвецов, шанса не было.

Я опустился рядом с ним на колени и положил руку ему на лоб. Кожа была холодной и влажной.

— Больно? — спросил я.

Он попытался ответить, но вместо слов из горла вышел булькающий звук. Розовая пена на губах запузырилась.

Я повернулся к Лайне, которая стояла за моей спиной с ведром воды, и качнул головой. Она поняла. Отступила на шаг и отвернулась.

Эдис умер через две минуты тихо, без судорог, просто перестав дышать. Я закрыл ему глаза и встал.

— Огонь, — сказал я в третий раз за этот день.

Тело понесли к костру. Каскадный импульс ударил через грунт, и на этот раз я не считал шаги, ведь знал, что считать уже бессмысленно. Через стену было видно, как обращённые, выбитые из пролома, возвращаются. А вместе с ними — новые, подтянувшиеся с флангов.

Бран стоял, прижимая руку к левому боку. Его лицо было серым, перекошенным, и я видел по тому, как он дышал, что рёбра слева, вероятно, треснуты.

Кирена стояла у пролома, который Дагер и Марон уже заколачивали запасным бревном. Топор висел на поясе. Лезвие было тёмным от чего-то, что я не хотел рассматривать.

Аскер вышел на крыльцо. Массивный, лысый, с блестящей от пота головой, и его глаза скользнули по сцене перед ним: по костру, на котором догорали четыре тела, по Брану, держащемуся за рёбра, по свежей заплатке на южной стене, по мне.

— Лекарь, — сказал он. И в этом одном слове я услышал вопрос, который он не задал вслух: «Что дальше?»

Двенадцать шагов. Три-пять часов до того, как обращённые снова дотянутся до брёвен. К ночи северная колонна замкнёт кольцо, и тогда не останется ни одного направления, в котором можно выйти.

Я стоял на крыльце, и рубец пульсировал в груди — шестьдесят четыре удара в минуту, и каждый удар был отчётливым, как метка на линейке. Трубка с пятью каплями серебряного концентрата лежала в нагрудном кармане, тёплая от тела, тяжёлая от смолы, и её экранированное сердце молчало, но я знал, что оно ждёт.

Три километра до коммутатора через лес, полный мертвецов. По земле, пронизанной мицелием.

— Я иду сейчас, — сказал я.

Аскер сощурился. Бран поднял голову.

— Куда? — спросил Аскер, хотя знал ответ.

— К пню. К коммутатору.

— Один?

— Один.

Аскер посмотрел на меня так, отчего у меня защемило в груди.

— Тарек… — начал он.

— Тарек нужен здесь, — перебил я. — Если стена рухнет снова, вы без него не удержите периметр. Он единственный, кто способен убить обращённого третьего Круга точным ударом. Никто из остальных этого не сделает.

Бран открыл рот, чтобы возразить, и закрыл его, не произнеся ни слова. Он видел, как Страж отшвырнул его одним ударом предплечья. Видел, как Тарек закончил дело одним движением копья. Аргументов против у него не было.

— Бальзам на мне, — продолжил я. — Если не наступлю на плотный мицелий, они меня не увидят. Три километра через лес — полчаса в один конец, если идти быстро. Вылить пять капель в трещину коммутатора и вернуться. Всё.

Я не сказал «если вернуться». Эти слова были бы лишними и вредными, потому что людям, стоявшим передо мной, нужна уверенность и надежда, а не мои шансы на выживание.

Варган вышел из дома Аскера. Я не заметил, когда он встал в дверном проёме — возможно, стоял с самого начала, слушал, молчал. Палка стучала по ступеням, когда он спускался, и его шаг был тем же, что утром в мастерской: тяжёлым, но контролируемым, шагом человека, который сам выбирает, когда ему болеть.

Он остановился передо мной. Посмотрел мне в глаза долго, секунды три или четыре.

— Иди, — сказал он.

Потом поднял руку и положил мне на плечо. Тяжёлая ладонь охотника, с мозолями от копья и рукояти ножа, легла на ткань рубахи, и давление было таким, от которого слабые мышцы моего плеча слегка просели, но я не пошатнулся.