Тарек положил руку мне на плечо не для поддержки, а для связи. Его пальцы были сухими и твёрдыми, как кусок дерева, и в их хватке я чувствовал то, что он не произнёс вслух: «Я здесь. Веди».

Мы шли двести метров, и каждый шаг я отсчитывал, привязывая к пульсу. На сто сорок третьем шаге температура воздуха резко упала на два-три градуса, как будто мы вошли в холодильник. Кожу на руках покрыли мурашки, и не только от холода: запах изменился. Гниль и сырость, сопровождавшие нас от деревни, исчезли, и вместо них пришёл металлический привкус, который я ощущал не носом, а горлом.

На сто семьдесят шестом шаге земля под ногами завибрировала.

На двести четвёртом шаге Тарек сжал моё плечо. Его пальцы стали как тиски.

— Вижу, — выдохнул он.

Я поднял голову. Впереди, за последними мёртвыми стволами, открывалось пространство — поляна, различимая только потому, что над ней не было крон, и небо, заслонённое верхними ярусами леса, давало чуть больше рассеянного света, чем абсолютная тьма между деревьями.

И в центре этого пространства стоял силуэт.

…

Пень Виридис Максимус.

Я знал, что они бывают большими. Видел остатки таких деревьев в деревне Обугленный Корень, вокруг которого строилась вся планировка Пепельного Корня, был четырёх метров в поперечнике, и жители считали его гигантом. Этот был больше ощутимо: метра четыре с половиной от одного края до другого, если мерить по корням, и полтора метра в высоту. Срез был неровным, рваным. Оно сломалось само, и его ствол, упавший на юг, лежал в двадцати шагах от пня, превратившись в бугор чёрной трухи, оплетённый мицелием. Корни выступали из земли на высоту моего бедра и расходились от пня, как лучи звезды — толстые, массивные, вросшие в породу, некоторые были толще моего торса.

Поляна вокруг пня была мёртвой — ни травинки, ни мха, ни даже лишайника на камнях. Земля голая, потрескавшаяся, как дно пересохшего пруда, и по этим трещинам тоже шёл мицелий чёрные нити, пульсирующие в собственном ритме.

Я остановился на краю поляны и дышал. Воздух был холодным и тяжёлым, и привкус металла стал сильнее, похожий не на медь, а на кровь, ту самую субстанцию Кровяных Жил, которую я чувствовал при контакте с грунтом. Только здесь она была повсюду: в воздухе, в земле, в моих лёгких, и каждый вдох покалывал горло, как если бы я вдыхал мельчайшие иглы.

Тарек стоял за моей спиной. Его дыхание было ровным, но я чувствовал его напряжение.

— Вот оно, — сказал я.

Тарек посмотрел на пень, потом на меня.

— Выглядит мёртвым.

— Дерево мёртво. А то, что в нём, очень даже живо.

Шагнул на поляну. Первый шаг по голой земле, и контур отозвался так, будто я наступил на оголённый провод. Информация хлынула через стопы вверх по ногам, в позвоночник, в солнечное сплетение. Витальное зрение вспыхнуло с такой интенсивностью, что я на секунду потерял обычное зрение, и мир перед глазами превратился в трёхмерную карту энергетических потоков.

Двенадцать магистральных корней.

Я видел их теперь не как древесину, а как каналы. Каждый корень нёс сигнал, и каждый сигнал отличался от соседнего, как отличаются частоты радиостанций. Три корня, уходившие на север и северо-запад, несли высокочастотную пульсацию, словно некие команды для обращённых у стен деревни. Четыре корня, тянувшиеся на восток и юго-восток, транслировали что-то другое: длинные, медленные волны, похожие на навигационные маяки, которыми колонны ориентировались на марше. Два корня шли на запад, к группе из сорока одного обращённого, который двигался к деревне. Три корня уходили вертикально вниз, в глубину, туда, где на четырёх-пяти метрах начиналась зона влияния Жилы.

Мицелий не создал эту систему, я видел это с абсолютной ясностью. Корневая архитектура Виридис Максимус формировалась столетиями — живое дерево прокладывало каналы, углубляло связи с породой, выстраивало инфраструктуру, которой пользовалась вся экосистема. Когда дерево погибло, каналы остались — пустые, сухие, с идеальной проводимостью — мёртвая древесина была лучшим кабелем, чем живая, потому что не сопротивлялась. Мицелий занял готовую сеть, как оккупационная армия занимает дороги побеждённой страны.

— Стой здесь, — сказал я Тареку. — Если упаду, не трогай меня. Если потеряю сознание, то считай до ста. Если к ста не приду в себя, тащи обратно.

Тарек снял руку с моего плеча. Он отступил на три шага, встал у ближайшего мёртвого ствола и перехватил копьё двумя руками. Его лицо было невидимым в темноте, но голос, когда он заговорил, был ровным и спокойным.

— Варган говорил, что лекарь Наро слушал землю, прежде чем лечить. Прикладывал ухо к камню и ждал.

— Знаю.

— Он говорил ещё кое-что. Что Наро дважды пытался слушать Жилу, и оба раза потом лежал три дня без сознания. На третий раз получилось, но первые два его чуть не убили.