Тарек шёл впереди. Он не оглядывался, не ждал подтверждения, а просто двинулся в темноту, как только я кивнул, и его силуэт растворился в первых же метрах, оставив лишь едва различимый скрип подошв по сухой земле. Я пошёл за ним, ориентируясь на звук, и через минуту глаза начали привыкать.

Привыкать к темноте, к её оттенкам и градациям. Чёрное на чёрном: стволы деревьев чуть темнее, чем воздух между ними, земля чуть светлее, чем корни. Мозг достраивал картинку из ничего, и я поймал себя на мысли, что так, наверное, чувствуют себя слепые люди, перешедшие на эхолокацию — не видишь, но знаешь, что вокруг, по каким-то невербальным подсказкам, которым нет названия.

Потом включилось витальное зрение, и я перестал думать о темноте.

Оно пришло само просто потому, что концентрация мицелия в грунте была достаточной, чтобы мой контур среагировал. Мир не стал ярче, но обрёл структуру: под ногами тянулись нити мицелия — тусклые, серо-фиолетовые, и они расходились веером от деревни на юг, уходя в глубину грунта. Каждая нить пульсировала, передавая сигнал, и я различал в этой пульсации тот самый ритм обращённых.

Участок тропы, который ещё вчера кишел обращёнными, был пуст. Я видел это не глазами, а контуром: двадцать восемь узлов сети, которые стояли здесь днём, теперь сгрудились у северной и западной стен деревни — копали, скребли, проверяли каждый стык брёвен. Бальзам их ослеплял, но не останавливал, и они двигались вдоль стен, как слепцы, ощупывающие незнакомую комнату.

А дальше, на юге, витальное зрение показывало другое.

Одиночные узлы. Редкие, разбросанные по лесу на расстоянии ста-двухсот метров друг от друга. Не из армий — те шли компактными колоннами с юго-востока и запада. Эти стояли поодиночке, неподвижные, как вкопанные столбы, и каждый из них когда-то был человеком. Охотник, заблудившийся между деревнями. Травница, вышедшая за корой ивы. Ребёнок, убежавший от родителей в лес, и родители, отправившиеся на поиски, и соседи, вышедшие искать их всех. Мор поглощал всё живое в радиусе километров, и эти одиночные фигуры были тем, что осталось.

Тарек остановился. Я почти налетел на него, ведь в темноте расстояние между нами сократилось до полутора шагов.

— Справа, — прошептал он. — Шагов сорок. Стоит.

Я повернул голову. Обращённый покачивался у основания мёртвого вяза. Его витальная сигнатура была тусклой, почти угасшей — мицелий давно сожрал всё живое и теперь просто удерживал каркас, используя его как ретрансляционную вышку. Узел принимал сигнал от соседних узлов и передавал дальше, к деревне, и в этом был весь его смысл.

— Он нас не видит, — сказал я так тихо, как мог. — Бальзам экранирует. Но если подойти ближе пяти метров, может среагировать на звук или вибрацию грунта. Обходим слева.

Тарек кивнул и мы сошли с тропы. Земля под ногами стала мягче, глинистее, опавшие листья хрустели, и каждый хруст отдавался в моих ушах как выстрел. Но обращённый не повернулся. Его чёрные глаза смотрели на северо-запад, туда, где за деревьями пульсировала деревня — единственный источник живого тепла в радиусе километров, и даже сквозь бальзам он чувствовал её, как акула чувствует каплю крови в океане.

Мы прошли мимо. Потом мимо второго, стоявшего у поваленного ствола в ста метрах дальше. Потом мимо третьего, и этот был женщиной с висящей на суставе рукой, и её рот был открыт, и в провале рта поблёскивала чернота мицелия, проросшего через нёбо.

Я старался не смотреть. Считал шаги вместо этого, привязывая пульс к ритму ходьбы: восемьдесят четыре удара в минуту — чуть выше моей нормы, но терпимо.

Через полчаса лес изменился.

Сначала исчезли одиночные узлы. Последний обращённый остался в четырёхстах метрах позади, а впереди витальное зрение показывало только мицелий в грунте — густой, плотный, тянущийся к югу, как кабельная трасса. Потом исчезли звуки — не стало шороха мелкой живности в подстилке, не стало потрескивания коры, не стало даже ветра. Тишина была настолько полной, что я слышал собственный пульс в ушах и дыхание Тарека в двух шагах впереди, и больше ничего.

И потом исчез свет.

Исчезло то остаточное свечение, которое в Подлеске всегда есть, даже ночью: отблески фосфоресцирующих грибов, слабое мерцание гнилушек, блеск влаги на коре. Здесь не было ничего. Абсолютная, непроглядная темнота, в которой мои глаза стали бесполезны.

Тарек остановился. Я слышал, как он медленно выдохнул через нос — длинный, контролируемый выдох охотника, который учуял добычу и решает, бежать или ждать.

— Мёртвая зона, — сказал он. Голос тише шёпота, почти одним движением губ. — Даже мох сдох. Мы близко?

— Близко.

Я присел на корточки и прижал ладонь к земле. Контур замкнулся мгновенно, и витальное зрение полыхнуло так ярко, что я зажмурился от внутренней вспышки. Мицелий в грунте был здесь в десять раз плотнее, чем у деревни. И все они тянулись в одну точку, как ручьи, стекающие в озеро.

Двести метров. Может, двести пятьдесят. Прямо на юг.

— Иди за мной, — сказал я и встал. — Держись на расстоянии вытянутой руки. Я вижу дорогу.

Это правда и не совсем правда одновременно. Витальное зрение показывало мне сеть под ногами, и по ней я мог ориентироваться, мицелий обтекал крупные камни и корни, создавая пустоты, в которые можно было ставить ноги. Но сам лес оставался невидимым, и если бы на пути оказалась низко висящая ветка или яма, я бы узнал о ней только при столкновении.