И он подмигнул. Янтарным глазом.

Со-мин задыхается от возмущения, но тут раздаётся голос, холодный, как мраморный пол под ногами.

— Молодые люди, вы закончили?

Пак Гён-хо стоит и наблюдает их пикировку, его взгляд — смесь усталости и снисхождения. Со-мин вздрагивает, чувствуя, как кровь отливает от лица. «Щибаль, я всё испортила», — мелькает в голове. Она кланяется, резко, почти механически.

— Простите, Гён-хо-ним, — её голос дрожит, но она старается держать спину прямо. — Я… ошеломлена. Это было… неподобающе.

Пак Гён-хо смотрит на неё, и его губы едва заметно кривятся — не то в улыбке, не то в раздражении.

— Иди домой, Со-мин-а, — говорит он, махнув рукой, как будто отгоняет муху. — И не беспокойся. Ничего не говори Чон-хо. Мы разберёмся. По-семейному.

Он поворачивается к Ин-хо, и его тон становится чуть твёрже.

— Канг Ин-хо, пройдём в кабинет.

Ин-хо кивает, но перед тем, как двинуться, бросает на Со-мин короткий взгляд. Янтарный глаз вспыхивает игривым блеском, а карий — остаётся спокойным, словно наблюдает из тени. Она отворачивается, чувствуя, как горят щёки.

Со-мин хватает сумку, бормоча себе под нос «оммая, что за день», и идёт к выходу. Дверь особняка закрывается за ней с тяжёлым щелчком, Она замирает на секунду, глядя на звёзды, которые едва видны за городским сиянием. «Ин-хо, мичинном, — шепчет она. — Это ещё не конец. Я всё тебе выскажу».

Кабинет встречает Ин-хо как старый зверь — тяжёлым взглядом стен, запахом табака, что оседает на языке. Он стоит у двери, всё ещё в своей нелепой рубашке, мятой, будто её жевала собака, и брюках, которые кричат «я здесь чужой». Но глаза — карий и янтарный — смотрят прямо, без тени смущения. Напротив, в кожаном кресле, Пак Гён-хо — воплощение власти, которую не нужно доказывать. Его пальцы неспешно крутят трубку, движения точные, как механизм часов, что тикают в углу.

Ин-хо оглядывает комнату. Фотографии на стенах — чёрно-белые лица, строгие костюмы, старые здания с вывесками на хангыле. История клана Пак, вырезанная в рамки. На столе — бронзовый подсвечник, коробка «Golden Grass» и конверт, лежащий так, будто он здесь главный. Ин-хо чувствует, как атмосфера давит, но уголок его рта всё равно дёргается в усмешке. «Чинча, — думает он, — отличная сцена из дорамы про чеболей».

Гён-хо набивает трубку табаком из коробки, пальцы двигаются с ленивой уверенностью. Щелчок зажигалки, огонёк вспыхивает, и дым поднимается, серый, как его взгляд. Он делает глубокую затяжку, и кабинет наполняется терпким ароматом. Ин-хо смотрит, не шевелясь, ему нравится ритуал, проделываемый старым патриархом. Ему нравится, как всё выверено, как будто сцена написана кем-то заранее, и каждый знает свою реплику. Он — исключение.

Молчание. Тяжёлое, как стол между ними. Тиканье часов. Гён-хо рассматривает Ин-хо, будто тот — пазл, который нужно собрать или сломать. Ин-хо отвечает взглядом: карий глаз — спокойный, янтарный — дерзкий, как солнечный блик на лезвии.

Наконец Гён-хо выдыхает дым и протягивает конверт. Его движение медленное, но точное и уверенное. Как у человека, который делал это жест десятки раз. Как у того, кто всегда выбирал момент.

— Читай, — голос низкий, с той властной тяжестью, что строила корпорацию Daewon Group с нуля.

Ин-хо берёт конверт. Бумага чуть шуршит в его пальцах. Он не торопится. Он будто бы читает не письмо, а человека напротив. Он смотрит прямо на Пака, чуть склонив голову набок, будто оценивает очередной экспонат.

— Читай, — повторяет Гён-хо, и в его тоне нет просьбы, только приказ. — Ты, я так понимаю, не в восторге, что у тебя появится опекун?

Ин-хо усмехается, и его улыбка — дерзкая, как нож, острый, но спрятанный. Он склоняет голову, театрально, почти насмешливо. Его голос — сдержанно вежлив, но в каждом слове — насмешка.

— Склоняю голову перед вашей мудростью, Гён-хо-ним, — говорит он. — Я в совершеннейшем не в восторге.

Гён-хо не реагирует. Его взгляд остаётся стальным, трубка зажата в пальцах, дым вьётся к потолку. Он кивает на конверт.

— В письме — последняя просьба моего друга, — говорит он, и голос становится тяжелее, как будто давит на плечи. — Сам понимаешь, не выполнить я не могу.

Ин-хо смотрит на конверт, на каллиграфическую подпись — Канг Сонг-вон. Его пальцы замирают, и на секунду янтарный глаз теряет свою дерзость.

Он открывает письмо. Бумага раскрывается медленно. Почерк аккуратный. Слова простые, но будто написаны с нажимом. Каждое слово — как последнее завещание. Он читает, не пропуская ни строки. Не торопясь. Будто бы читает их впервые. И в последний раз.

— Айсси, — бормочет он себе под нос. Слишком тихо, чтобы Гён-хо услышал. Или, может, он просто делает вид, что не слышит.

Тик-так. Тик-так. Часы на стене отсчитывают мгновения, которые уже не вернуть.

И решение уже принято. И его не отменить.