Варшава, Zamek Krolewski. Август 1849 года

Парадный кабинет. Высокий неестественно прямой мужчина в мундире, лосинах, сверкающих ботфортах обмахивается веером. Жарко.

Вытер платком пот. Приподнял волосяную накладку на макушке, протер лысину. Подошел к зеркалу, аккуратно поправил паричок.

Голос камер-лакея: Тайный советник Жуковский по вызову вашего императорского величества.

Николай: Минуту.

Несколько раз меняет позу и выражение лица. Сначала застегивает ворот и встает величественно. Потом придает лицу задумчивость — подпер рукой висок. Тряхнул головой — не то. Снимает мундир, оставшись в рубашке, поверх которой тугой корсет. Садится в кресло, устало прислоняется затылком к подголовнику.

Николай: Впустить.

Входит Жуковский. Он в мундире и орденской ленте, крахмальных воротничках. Лицо взволнованное, глаза помаргивают.

Жуковский: Государь, позволено ль мне будет высказать бесконечную признательность за то, что невзирая на многозаботность и высокотрудие, ваше величество смогли найти время для…

Николай вскидывает ладонь. Жуковский умолкает на середине фразы.

Николай: Ах, Жуковский, Жуковский. Ты всё тот же. Хорош придворный, кто за сорок лет так и не усвоил, что первым всегда заговаривает царь.

Жуковский испуганно прикрывает рукой рот. Царь улыбается.

Николай: Шучу. Видишь, принимаю тебя запросто, без церемоний. Как старинного друга, по которому очень соскучился. И перед которым могу не изображать грозного василиска. Ты уж, брат, не сплетничай, что у императора под мундиром для осанки корсет. Садись, садись напротив. Дай на тебя посмотреть.

Жуковский осторожно садится.

Николай: Постарел… Да и я, друг мой, пожух, как ношеное голенище. Вдруг порывисто поднимается, раскрывает объятья. Как же я рад тебя видеть, Жуковский! Давай обнимемся.

Жуковский (вскочив и всхлипнув): А я-то, я-то… Государь, я уж и не чаял на сем свете…

Припадает лбом к высочайшему плечу, царь поглаживает старика по спине.

Николай (отстранившись, с укоризной): А кто в том виноват? Сколько раз тебя звали вернуться? Нет, Европа тебе милее.

Жуковский: Для меня не было бы большего счастия чем вернуться на родину! Но жена моя очень слаба здоровьем, врачи опасаются, что ей повредят русские холода.

Николай: На русский мороз есть английское отопление. В девятнадцатом веке живем. В Зимнем в моих апартаментах устроены трубы с горячей водой, есть ватер-клозет. В наши с тобой года главная отрада — теплый нужник. Смеется. Оно дорого, но императорская канцелярия оплатит все расходы. А еще подай ходатайство об аренде. Думаю, тысяч десять годового дохода облегчат тебе обустройство.

Жуковский: Государь! Не знаю, как и… Всхлипывает.

Николай (проникновенно): Брось. Это всего нужнее мне самому — чтоб ты рядом был. Ведь я тоже человек, иной раз так хочется по душе поговорить. Умных-то вокруг много, но с ними по душе не поговоришь, только по уму. Право, Василий Андреевич, возвращайся. Осенью жену по ветрам да дождям не вези, не дай бог простудишь. А вот к следующему лету как дороги подсохнут приезжайте. У тебя в грядущем году, сколь я помню, двойной юбилей — пятьдесят лет службы и государству, и музам. Отметим на весь мир. А пока вот. Берет со стола нарядный лист. Прямо нынче жалую тебя звездой Белого Орла.

Жуковский (слезливо): Ваше величество… Не знаю, за что более благодарить… За высокую честь или за попечение о здоровье моей Лизаветы.

Николай: Полно. Ты мне все равно что родня. Стало быть твоя жена мне свойственница… Весело. Однако я тебя знаю. Ты, поди, для встречи со мной орацию приготовил. Ну витийствуй. Послушаю, како ты ныне веруеши.

Царь садится, жестом приглашает сесть и Жуковского, но тот остается стоять. Утирает платком глаза. Откашливается.