— Комитет решил, что враждебные элементы должны быть изолированы. Но я не вынес ни одного смертного приговора. Мои руки чисты.

— Пишут, что твой Комитет безопасности творит ужасные вещи, и винят в них тебя.

— Пускай. Грязь к моему имени не пристанет. Оно воссияет в веках.

— А знаешь, какое имя у тебя останется в веках? На, полюбуйся.

На стол легла карикатура. Карлик в опереточном мундире напыщенно водружает себе на голову ночной горшок, из которого льются нечистоты. Подпись: «Принц Касторка».

— Почему «Il Principe Olio di Ricino»? — удивился Габриэле.

— А ты не знал? Твои подчиненные из Комитета тебе не рассказывают? У них любимая забава: каждого арестованного они насильно поят касторкой, чтоб у человека начался неудержимый понос. Потом изгаженного швыряют в камеру. Об этой милой традиции с отвращением пишут все газеты. Вот твои честь и чистота! То, от чего ты не отмоешься, если сегодня погибнешь. Но до истечения ультиматума остается полтора часа. Еще не поздно всё остановить! Объяви, что Фиуме соглашается на статус вольного города. Разгони этот гнусный комитет. Освободи заключенных. И ты увидишь: Италия вновь полюбит тебя. Это мерзкое прозвище все забудут!

— Христа толпа тоже закидывала грязью, — скорбно молвил Аннунцио. — Насмешливо называла «царем иудейским». Его распяли на позорной крестовине, но Он воскрес и воссиял в веках. Так будет и со мною. Через час начнется закат. Я полюбуюсь тем, как золотое солнце тонет в багровых водах. На землю опустится тьма. Ее озарят сполохи орудийных залпов, и вслед за солнцем уйдет в ночь Габриэле Д’Аннунцио. Оставь пустые, суетные речи, Луиза. Я велел поставить мне кресло на террасе. Там я и погибну. Если ты со мной — идем. Если нет — прощай.

— Конечно, я с тобой, — сказала Луиза.

На широком балконе, с которого Бард бессчетное количество раз выступал перед толпами, был накрыт стол. Вместо скатерти итальянский флаг. Бутылка шампанского. Коробка сигар. Тронообразное кресло с высокой резной спинкой.

— Это знамя, забрызганное моей кровью, станет священной реликвией. Наподобие Туринской Плащаницы. — Габриэле любовно погладил шелк. — Эй, принесите синьоре Баккара стул!

— Не нужно. Я постою сзади. Я — твоя тень, и большего мне не требуется.

— Тогда тишина. Дальнейшее — молчанье.

Небо и море постепенно окрашивались в цвета заката. Маленький человек в мундире сидел, элегантно положив ноги в сверкающих сапогах на балюстраду. В одной руке бокал, в другой дымящаяся сигара. Рядом стояла Прекрасная Дама. Сзади выстроились адъютанты.

Лубочная картинка, подумала Луиза. Она единственная здесь знала, что генерал Кавилья дал отсрочку до утра. Впереди еще целая ночь. Отчаиваться было рано.

На опускающемся в море диске возникла тень.

— Дуче, это броненосец «Андреа Дориа»! — сказал один из офицеров, глядя в бинокль. — Его орудия направлены прямо на нас!

— Бумагу и ручку! — велел Габриэле. — Я напишу прощальное стихотворение, как делали перед смертью японские самураи. Жаль, нет моего Симои. Он бы оценил.

— А где Симои? — спросила Луиза. Она занервничала. Что если Кавилья передумал и начнет штурм прямо сейчас? Огромный корабль, медленно приближавшийся к берегу, был похож на подкрадывающуюся серую крысу.

— Был в разведке, попал в плен. Представляю, как ему обидно, что в такой момент он не здесь. Но тише! Это главное литературное произведение моей жизни. Я должен прислушаться к своему сердцу.

Картинно приложил руку к челу. Луиза не сомневалась, что стихотворение сочинено заранее, но обернулась и приложила палец к губам. Офицеры, все четверо, были очень молодые. Смертельно бледные. Ей стало их жалко. Подумалось: если я спасу Его, я спасу и этих мальчиков.

Ровно за минуту до семнадцати ноль-ноль — солнце уже скрылось и воздух стал сиренев — Габриэле поднял бумагу, исписанную косыми строчками.

— Возьмите и отнесите в безопасное место.

Луиза благоговейно приняла листок. Прочитала:

Алое солнце

Прощальным поцелуем

Облобызало

Мир и больше не взойдет.

О, мой последний закат!

Не уложился в три строки. И самурай обошелся бы без «О» с восклицательным знаком, подумала Луиза.

Передала реликвию самому юному из адъютантов. Тот очень охотно взял и быстро удалился с открытой площадки. Остальные проводили его тоскливыми взглядами.

Наступила неестественная, гулкая тишина. С каждой секундой делалось всё темней.

— С наступающим рождеством. Оно будет кровавым, — раздался тонкий голос Габриэле. — Гряньте же, залпы! О ночь, озарись кровавыми сполохами!