Вот послышались быстрые шаги на лестнице. Джулия влетела в комнату. Она принесла с собой сумку для инструментов из грубой коричневой парусины – такую, с какой, как он иной раз видел, она ходила туда-сюда по Министерству. Он бросился обнять ее, но она поспешно отстранилась, отчасти потому, что все еще держала сумку.

– Секундочку, – сказала она. – Хочу показать тебе, что я принесла. Это ты притащил отвратительный кофе «Победа»? Конечно, ты. Отнеси его обратно: он нам не нужен. Смотри-ка сюда.

Она встала на колени, открыла сумку и выбросила гаечные ключи и отвертки, лежащие сверху. Под ними находилось несколько аккуратных бумажных пакетов. Первый пакет, который она протянула Уинстону, вызвал у него странное, но смутно знакомое ощущение. Он был наполнен каким-то тяжелым, похожим на песок веществом, который проминался под пальцами всякий раз, когда ты его трогаешь.

– А это не сахар? – спросил он.

– Настоящий сахар. Не сахарин, а сахар. А вот еще батон хлеба – правильного белого хлеба, а не этой чертовой подошвы – и маленькая баночка варенья. А еще банка молока, и вот, смотри! Вот чем реально горжусь. Мне пришлось завернуть это в мешковину, потому что…

Ей не нужно было объяснять ему, почему она завернула это в тряпку. Запах уже успел распространиться по комнате – густой, насыщенный аромат, который казался атрибутом его раннего детства и с которым он однажды случайно встретился совсем недавно: вдруг им потянуло из прохода перед тем, как захлопнулась дверь, он таинственным образом проник на оживленную улицу, ощущался всего мгновенье и снова исчез.

– Это кофе, – пробормотал он, – настоящий кофе.

– Кофе для членов Внутренней партии. Тут целый килограмм, – заметила она.

– Как ты ухитрилась все это достать?

– Продукты для членов Внутренней партии. Эти свиньи ни в чем не знают отказа, ни в чем. Но, конечно, рядом кормятся официанты, прислуга и прочий персонал. Смотри, у меня еще и маленький пакетик чая есть.

Уинстон опустился на корточки рядом с ней. Он надорвал уголок пакетика.

– Настоящий чай, не лист черной смородины.

– В последнее время чая много. Вроде как Индию захватили или что-то в этом роде, – неопределенно сказала она. – Послушай, дорогой. Я хочу, чтобы ты отвернулся на три минуты. Иди и сядь с другой стороны кровати. Только не подходи слишком близко к окну. И не поворачивайся, пока я не скажу.

Уинстон рассеянно смотрел сквозь кисейную занавеску. Внизу, во дворе, краснорукая жещина все еще продолжала ходить то туда, то сюда от корыта к веревке и обратно. Она вытащила изо рта две очередные прищепки и с чувством запела:

Все говорят, что время лечит,

Все говорят, что можно все забыть;

Но стоит вспомнить твои сладки речи,

И сердце будет долго-долго ныть.

Видимо, она знала эту глупую песенку наизусть. Ее голос плыл вверх, распространяясь в сладком летнем воздухе – мелодичный голос, наполненный нотками какой-то счастливой печали. Возникало ощущение, что она хотела бы, чтобы этот июньский вечер не кончался, чтобы запас одежды был неисчерпаемым, чтобы она тысячу лет оставалась здесь, развешивая пеленки и напевая глупые слова. Ему вдруг пришел в голову любопытный факт: он никогда не слышал, чтобы член Партии вдруг запел сам для себя. Это казалось легким нарушением ортодоксальности, опасным чудачеством, вроде того, когда ты говоришь сам с собой вслух. Возможно, лишь тем, кто на грани голода, есть о чем петь.

– Можешь поворачиваться, – сказала Джулия.

Он повернулся и не сразу узнал ее. На самом деле он ожидал увидеть ее обнаженной. Но она не была обнажена. То, что произошло, было более чем удивительно. Она накрасилась.

Должно быть, она заскочила тайком в один из магазинчиков в пролетарском квартале и купила полный набор косметики. Губы ее приобрели насыщенный красный цвет, щеки она нарумянила, а нос припудрила; а еще она чем-то провела вокруг глаз, и они стали ярче. Не очень умелый макияж, но и Уинстон не был знатоком в этих делах. Он никогда не видел и даже представить не мог партийную женщину с косметикой на лице. Джулия выглядела просто потрясающе. Несколько цветных мазков в нужных местах – и она стала не только намного красивее, но и гораздо женственнее. Ее короткая стрижка и мальчишеский комбинезон только добавляли выразительности. Когда он обнял ее, в ноздри ударил запах искусственной фиалки. Он вспомнил полумрак подвальной кухни и рот-пещеру той женщины. Те же духи, которыми пользовалась та, другая. Но в данный момент это не имело значения.

– И духи! – воскликнул он.

– Да, дорогой, и духи. Знаешь, что я еще собираюсь сделать? Я достану себе настоящую женскую юбку и надену ее вместо этих проклятых штанов. Я надену шелковые чулки и туфли на высоком каблуке! В этой комнате я хочу быть женщиной, а не партийным товарищем.

Они сбросили одежду и улеглись на огромную кровать красного дерева. Он впервые разделся в ее присутствии. До сих пор он слишком стыдился своего бледного и тощего тела с варикозными венами, выступающими на икрах, и бесцветного пятна на лодыжке. Простыней не постелили, но одеяло, на котором они лежали, было потрепанным и мягким, а размеры кровати и пружинистый матрас безмерно удивили обоих.