– Мы мертвы, – сказал он.

– Мы еще не мертвы, – прозаически возразила Джулия.

– Не физически. Через полгода, год, возможно, через пять лет. Я боюсь смерти. Ты молода, потому должна бояться ее больше, чем я. Конечно, мы постараемся оттянуть этот срок. Но на самом деле разницы почти нет. До тех пор, пока человеческие существа остаются людьми, жизнь и смерть – это две стороны одной медали.

– Какая ерунда! С кем ты будешь сейчас спать – со мной или со скелетом? Разве ты не наслаждаешься тем, что жив? Разве тебе не нравится чувствовать: это я, это моя рука, это моя нога, я существую, у меня есть тело, я живу! Разве тебе не нравится ЭТО?

Она извернулась и прижалась к нему. Через комбинезон он чувствовал ее грудь – зрелую, но еще упругую. Казалось, что ее тело проникает в него, наполняя его молодостью и бодростью.

– Да, мне нравится это, – произнес он.

– Тогда закончим разговор о смерти. Послушай, мой дорогой, нам нужно условиться о следующей встрече. Мы прекрасно можем вернуться на то место в лесу. Мы не были там довольно долго. Только на сей раз тебе нужно поехать туда другой дорогой. Я уже все спланировала. Ты сядешь на поезд. Смотри, я нарисую.

И в привычной для нее практичной манере она сгребла немного пыли в квадратик на полу и, позаимствовав прутик в голубином гнезде, начала чертить схему.

Глава 4

Уинстон осматривал маленькую убогую комнатушку над лавкой мистера Чаррингтона. У окна огромная кровать, застеленная рваными одеялами, с неприкрытым подголовником. Старинные часы с двенадцатичасовым циферблатом тикают на каминной полке. В углу, на раскладном столике, из полумрака слабо поблескивает стеклянное пресс-папье, которое он принес сюда в прошлый раз. На каминной решетке стояли помятая жестяная керосиновая лампа, кастрюля и две чашки – об этом позаботился мистер Чаррингтон. Уинстон зажег горелку и поставил кастрюлю с водой – кипятиться. Он принес полный пакет кофе «Победа» и сахариновые таблетки. Стрелки часов показывали семнадцать двадцать; на самом же деле было уже девятнадцать двадцать. Она придет в девятнадцать тридцать.

Глупость, какая глупость; сердце говорило ему: сознательная, беспричинная, самоубийственная глупость. Из всех преступлений, которые мог совершить член Партии, это скрыть труднее всего. В действительности идея впервые посетила его в форме видения – пресс-папье, отражающееся в крышке раскладного столика. Как он и предполагал, мистер Чаррингтон легко согласился сдать комнату. Он явно был рад тем нескольким долларам, которые ему принесла сделка. Он не выглядел шокированным и не начал оскорбительно подмигивать, когда выяснилось, что Уинстон хочет снять комнату для любовных свиданий. Вместо этого, глядя куда-то вдаль, он завел разговор на общие темы. Причем столь деликатно, что создавалось впечатление, будто он почти и невидим. Уединение, как он сказал, – это ценность. Каждому нужно место, где он мог бы иной раз побыть один. И когда у кого-то есть такое место, всем остальным, кто знает о нем, следует просто из чувства приличия держать это знание при себе. Казалось, он почти растворился в воздухе, как он умел это делать, когда добавил, что в доме два выхода, один из которых ведет на задний двор и затем дальше, в переулок.

Под окном кто-то пел песню. Уинстон выглянул, укрывшись при этом за кисейной занавеской. Июньское солнце все еще высоко стояло в небе, и на залитом его лучами дворе внизу суетилась между корытом и бельевой веревкой огромная женщина, основательная, словно нормандский столб, с коричнево-красными руками, в фартуке из мешковины, болтающемся на лямках; она развешивала целую охапку белых квадратных тряпиц, в которых Уинстон опознал детские пеленки. Всякий раз, когда рот ее освобождался от бельевых прищепок, она затягивала мощным контральто:

Ах, эти безнадежные и давние мечтанья,

Они прошли, как тот апрельский день.

Но голос твой вновь пробудил воспоминанья,

На сердце опустив надежды тень!

Эту мелодию последние несколько недель распевал весь Лондон. Одна из бесчисленных песенок, подобная тем, что специально для пролов публиковало особое подразделение Департамента музыки. Тексты к песенкам такого рода сочинялись без какого-либо человеческого вмешательства с помощью устройства под названием «версификатор». Но женщина пела настолько мелодично, что ужасная чепуха звучала почти приятно. Он слышал голос женщины и шарканье ее башмаков по каменной плитке, детские крики на улице, а где-то вдалеке слабый гул транспорта; сама же комната казалась на удивление тихой по причине отсутствия телеэкрана.

Глупость, глупость, какая глупость, снова подумалось ему. Часто встречаться здесь несколько недель и не попасться – просто немыслимо. Но искушение иметь тайное местечко, по-настоящему собственное, в доме, и притом рядом, было слишком велико для них обоих. В течение некоторого времени после того, как они побывали на колокольне в церкви, им никак не удавалось организовать новую встречу. Накануне Недели ненависти сильно удлинили рабочий день. Оставалось еще больше месяца, но ведущиеся обширные и сложные приготовления требовали дополнительных усилий буквально от каждого. В конце концов, они оба сумели взять выходной в один и тот же день после обеда. Они договорились отправиться на полянку в лесу. Накануне вечером они накоротке встретились на улице. Как обычно, Уинстон почти не смотрел на Джулию, двигаясь навстречу ей в толпе, но и бегло брошенного взгляда хватило, чтобы понять: она бледней, чем всегда.

– Ничего не получится, – пробормотала она, как только приблизилась на безопасное, по ее мнению, расстояние для разговора. – Я имею в виду завтра.

– Что такое?

– Завтра днем. Не смогу прийти.

– Почему?

– О, да все, как всегда. На этот раз начали рано.

На мгновенье он дико рассердился. За месяц их близкого знакомства природа его желания изменилась. Вначале в нем было мало настоящей чувственности. Их первый акт любви стал просто волевым действием. Но уже во второй раз все пошло по-другому. Аромат ее волос, вкус ее губ, гладкость кожи словно вошли в него, а может, окружили его особым ореолом. Она стала для него физически необходимой, чем-то, чего он не просто хотел, а на что, как ему казалось, имел право. Когда она сказала, что не сможет прийти, у него возникло чувство, будто она его обманывает. Но именно в этот момент толпа прижала их друг к другу, и их руки случайно встретились. Она быстро сжала его руку кончиками пальцев, и этот жест показался ему проявлением не столько желания, сколько просто любви. Он вдруг подумал, что когда ты живешь с женщиной, без таких разочарований не обойтись – это нормальная, повторяющаяся время от времени ситуация; и глубокая нежность, никогда не испытываемая им прежде, внезапно охватила его. Ему захотелось, чтобы они были женаты уже лет десять. Он хотел гулять с ней по улицам, как сейчас, но только открыто и без страха, говорить о простых вещах, покупать всякую ерунду для домашнего хозяйства. А более всего он мечтал о каком-нибудь местечке, где они могли бы оставаться вдвоем и не воспринимать каждую встречу как обязанность заняться любовью. Но не в эту минуту, а на следующий день ему снова пришла в голову мысль об аренде комнаты у мистера Чаррингтона. Когда он поделился задумкой с Джулией, она почему-то сразу же согласилась. А ведь они оба знали – это безумие. Будто они намеренно делают шаг к могиле. Сидя в ожидании на краю кровати, он снова подумал о подвалах Министерства любви. Любопытно, как предопределенный ужас то входит в твое сознание, то покидает его. А ведь там, в будущем, тебя поджидает неминуемая смерть, и это так же верно, как то, что за 99 идет 100. Никому смерти не избежать, но можно ее отсрочить; однако вместо этого ты снова и снова таким сознательным и диким поступком сам сокращаешь время ее наступления.