– А сейчас мне пора идти, – сказала она сразу же после того, как выдала все инструкции. – Мне нужно вернуться в девятнадцать тридцать. Два часа буду работать на Молодежную Антисекс-Лигу – раздавать листовки и все такое. Что за дрянь! Можешь меня отряхнуть? У меня нет травы в волосах? Уверен? Тогда до свидания, моя любовь, пока!

Она бросилась в его объятия, поцеловала его с какой-то яростью и уже через секунду прошла через заросли ясеня, а затем, почти не производя шума, скрылась в лесу. Даже сейчас он не знал ни ее фамилии, ни ее адреса. А впрочем, какая разница, ведь они все равно не смогут встречаться дома или писать друг другу письма.

Получилось так, что на полянку в лесу они больше не приходили. За весь май представился лишь один случай успешно заняться любовью. В другом тайном месте, известном Джулии, – на колокольне разрушенной церкви на почти совершенно пустынной территории, куда тридцать лет назад упала атомная бомба. Само место являлось отличным укрытием, но добираться туда было опасно. Все остальное время они встречались только на улицах – каждый вечер в новом месте и никогда не более чем на полчаса. Там они обычно могли поговорить – хотя бы как-то. Когда они шли по запруженным толпой тротуарам – не рядом и не глядя друг на друга – они вели странную прерывающуюся беседу, ход которой напоминал мигающий свет маяка: они резко замолкали при приближении фигуры в партийной униформе или при виде телеэкрана, а несколько минут спустя начинали говорить прямо с середины фразы, затем снова внезапно прерывались, если находились на том месте, где они условились расстаться, а на следующий день они возобновляли разговор практически без всяких вступлений. Джулия, по-видимому, привыкла к такому общению, она называла его «разговор в рассрочку». А еще она удивительным образом умела говорить, не шевеля губами. И лишь однажды за почти месяц ежевечерних встреч они сумели поцеловаться. Они молча шли по переулку (Джулия никогда не разговаривала с ним вдали от больших улиц), когда раздался ужасный рев, почва задрожала, небо потемнело, и Уинстон тут же очутился на земле – весь в ссадинах и напуганный. Должно быть, совсем рядом с ними упала ракета. Уинстон вдруг увидел, что в нескольких сантиметрах от него находится лицо Джулии – смертельно белое, словно мел. Даже губы ее побелели. Она мертва! Он схватил ее и понял, что целует живое теплое лицо. Это просто пыль, которую он стер своими губами. Они оба были покрыты густым слоем гипсовой пыли.

Бывали вечера, когда они встречались, но проходили мимо друг друга, не подав даже знака, потому что за угол только что завернул патруль или над головами кружил вертолет. И даже если бы продолжение отношений представляло меньшую опасность, все равно было бы трудно найти время для встреч. Уинстон работал шестьдесят часов в неделю, а Джулия – даже больше, и ее выходные дни зависели от рабочей нагрузки и не часто совпадали с его выходными. В любом случае у Джулии редко выдавался полностью свободный вечер. Невероятное количество времени она посвящала посещению лекций и демонстраций, распространению литературы Молодежной Антисекс-лиги, подготовке транспарантов к Неделе ненависти, сбору денег на различные мероприятия и тому подобной деятельности. Это окупается, как она говорила, это маскировка. Если соблюдать мелкие правила, то можно нарушать важные. Она даже убедила Уинстона пожертвовать еще одним из его вечеров и записаться на работу по изготовлению боеприпасов, которую особо рьяные члены Партии выполняли на добровольных началах. Поэтому один вечер в неделю Уинстон четыре часа томился одуряющей скукой, скручивая маленькие кусочки металла, которые, видимо, были частью взрывателя бомбы; он находился в насквозь продуваемом, плохо освещенном цехе, где унылый стук молотков смешивался с музыкой из телеэкранов.

Они заполнили пробелы в их обрывочных беседах, когда встретились в церкви, на колокольне. Солнце палило. Воздух в маленьком квадратном помещении над колоколами был жарким и застоявшимся, а еще там сильно пахло голубиным пометом. Они сидели на пыльном, усыпанном ветками полу и говорили несколько часов, время от времени вставая по очереди, чтобы посмотреть сквозь крошечные окошки-бойницы, не приближается ли кто-нибудь к ним.

Джулии исполнилось двадцать шесть лет. Она жила в общежитии с еще тридцатью девушками («Все время воняет бабами! Как же я ненавижу женщин!» – сказала она между прочим) и трудилась, как он догадывался, над написанием машинных романов в Департаменте художественной литературы. Ей нравилась ее работа, состоявшая главным образом в запуске и обслуживании мощного, но сложного электрического мотора. Она была «не из умников», а любила трудиться руками и знала технику как свои пять пальцев. Она могла описать весь процесс создания романа – начиная с общего сюжета, намеченного Плановым комитетом, до финальной правки, которой занималась Редакционная группа. Но окончательный продукт ее не интересовал. Она «не особо любила читать», как сама говорила. Книги – это просто товары потребления, которые производятся, как, например, джем или шнурки.

Она не помнила ничего, что было до начала шестидесятых, и знала лишь одного человека, часто говорившего о дореволюционном времени, – своего деда, который исчез, когда ей исполнилось восемь лет. В школе она была капитаном хоккейной команды и два года подряд выигрывала кубок по гимнастике. Она стала командиром отряда в Разведчиках и секретарем отделения в Молодежной лиге до того, как вступила в Молодежную Антисекс-Лигу. Все считали, что у нее отличный характер. Ее даже выбрали (безошибочный признак хорошей репутации) для работы в Порносеке – подразделении Департамента художественной литературы, которое занималось низкопробной порнографией для распространения среди пролов. Она заметила, что сами работники называли его Навозным домом. Она работала там год, помогая выпускать брошюры в запечатанных пакетах с названиями вроде «Шлепни по заднице» или «Ночь в школе для девочек», которую пролетарская молодежь приобретает украдкой, искренне веря, что покупает нечто запрещенное.

– А что это за книги? – с любопытством спросил Уинстон.

– Ой, да полная ерунда. Скучные, правда. У них лишь шесть сюжетов, и их слегка перемешивают. Конечно, я имею дело только с калейдоскопами. Я никогда не работала в Редакционной группе. Я не литератор, мой дорогой, в этом ничего не соображаю.

Он с удивлением узнал, что все работники Порносека, за исключением главы Департамента, были девушками. Существовала теория, утверждавшая, что мужчины, чьи половые инстинкты труднее контролировать, могли куда быстрее набраться грязи на этой работе и скорее развратиться, чем девушки.

– Туда даже замужних женщин не берут, – добавила она. Считается, что девушки невинны. А вот перед тобой не такая.

Первый секс у нее случился в шестнадцать лет с шестидесятилетним членом Партии, который позже совершил самоубийство, дабы избежать ареста. «И хорошо, что так вышло, – заметила Джулия, – а то бы во время признания они бы из него и мое имя вытянули». Потом было множество разных других. Жизнь ей казалась весьма простой. Ты желаешь хорошо проводить время; они, то есть Партия, хотят не дать тебе этого делать; ты стараешься нарушить правила всякий раз, когда можешь. Похоже, что она считала естественным «их» желание отобрать у тебя все удовольствия, в то время как ты стараешься, чтобы тебя не поймали. Она ненавидела Партию и поносила ее отборной бранью, но, в общем и целом, ее не критиковала. Интереса к партийной доктрине она не проявляла, за исключением тех моментов, когда это касалось ее личной жизни. Он заметил, что она никогда не использует слова новодиалекта, кроме тех, которые уже вошли в повседневный обиход. Она никогда не слышала о Братстве и отказывалась верить в его существование. Любой организованный мятеж против Партии расценивался ею как глупость, поскольку он должен был провалиться. Гораздо умнее нарушать правила и оставаться при этом живым. Ему было немного интересно, сколько еще таких, как она, среди представителей младшего поколения, выросшего после Революции, не знающих ничего иного, воспринимающих Партию, как нечто неизменное, как небо, не восстающих против ее власти, а просто ускользающих от нее, как кролик старается убежать от собаки.

Они не обсуждали возможность заключить брак. Слишком далекая перспектива, не стоит и думать об этом. Ни один комитет не даст разрешения на такой союз, даже если бы можно было как-то избавиться от Катарины – жены Уинстона. Это безнадежнее, чем мечта.

– А какой она была, твоя жена? – спросила Джулия.

– Она была… Знаешь такое слово в новодиалекте – верномыслящий? То есть человек, который по природе своей мыслит в верном направлении; он не способен на дурные соображения.