Когда исчез отец, мать не выказала ни удивления, ни страшного горя, но как-то вдруг переменилась. Казалось, жизнь ушла из нее. Даже Уинстон понимал, что она ждала чего-то, что обязательно должно было случиться. Она занималась всеми необходимыми делами: готовила, стирала, чинила одежду, заправляла постель, подметала пол, стирала пыль с каминной полки – всегда очень медленно и без всяких излишних движений, как манекен с заданной программой. Ее крупное, фигуристое тело, казалось, естественным образом входило в какой-то неподвижный режим. Иной раз она часами сидела, не шевелясь, на кровати и держала его младшую сестру – крохотную, хилую и очень тихую девочку лет двух или трех, лицо которой напоминало худобой обезьянку. Очень редко она обнимала Уинстона, прижимала его к груди и молчала. Несмотря на свой юный возраст и детский эгоизм, он понимал, что это как-то связано с тем, о чем не говорят и что-то вот-вот произойдет.

Он помнил комнату, в которой они жили – темное, душное помещение, наполовину занятое кроватью с белым стеганым покрывалом. Здесь же была газовая конфорка в камине и полка, на которой хранились продукты, а снаружи, на лестничной клетке, находилась коричневая керамическая раковина – одна на несколько комнат. Он помнил статную фигуру матери, склонившейся над газовой конфоркой и мешающей что-то в кастрюле. Но более всего он помнил бесконечный голод и яростные, ужасные ссоры во время еды. Ноющим голосом он снова и снова спрашивал у матери, почему им нечего есть; он кричал и ругался на нее (он даже помнил свой голос, который начал прежде времени ломаться и иногда вдруг скатывался на бас) или пытался давить на жалость, надеясь тем самым получить бoльшую долю. А мать всегда была готова дать ему еще один кусок. Она считала само собой разумеющимся, что он, «мальчик», должен получать самую большую порцию; но сколько бы она ему ни давала, он все равно требовал еще. Каждый раз за обедом она уговаривала его не быть эгоистом и помнить о том, что младшая сестренка больна и ей тоже нужно кушать, но все было бесполезно. Как только она прекращала накладывать ему еду, он злобно кричал, он пытался вырвать у нее из рук кастрюлю и ложку, хватал куски с тарелки сестры. Он знал, что они обе голодают из-за него, но не мог ничего с собой поделать; он даже чувствовал за собой право так поступать. Оправданием тому был неотступный голод в его животе. В промежутках между приемами пищи, если мать не стояла на страже, он постоянно таскал что-нибудь из без того жалких запасов еды на полке.

Однажды им выдали порцию шоколада. До этого они не видели его несколько недель или даже месяцев. Он довольно ясно помнил ту маленькую драгоценную плиточку. Две унции (тогда еще мерили унциями) на троих. Конечно, следовало разделить ее на три равные части. Внезапно он услышал, будто кто-то другой его громким басом требует отдать ему все. Мать просила его не жадничать. Началось длинное, мучительное, нескончаемое препирательство с криками, хныканьем, слезами, протестами и попытками договориться. Его крошечная сестренка, вцепившись в мать обеими ручками, точно детеныш обезьяны, выглядывала из-за плеча и смотрела на него огромными скорбными глазами. В конце концов, мать отломила от шоколадки три четверти и протянула кусок Уинстону, а оставшуюся одну четвертую часть дала сестре. Маленькая девочка взяла шоколад и равнодушно посмотрела на него, возможно, не зная, что это. Уинстон с секунду стоял и наблюдал за сестрой. Затем он резко подскочил к ней, вырвал кусочек шоколада из ручки девочки и рванул к двери. «Уинстон! Уинстон! – закричала мать ему вслед. – Вернись! Отдай сестре шоколад!»

Он остановился, но не вернулся. Глаза матери с тревогой смотрели прямо на него. Даже сейчас, думая об этом, он не знал, что же тогда неизбежно должно было произойти. Сестра поняла: у нее что-то отняли и начала тихо плакать. Мать обняла девочку рукой и прижала ее лицом к своей груди. Что-то в этом жесте сказало ему: сестра умирает. Он повернулся и быстро побежал вниз по лестнице, держа в руке тающий, липкий шоколад.

Больше он матери никогда не видел. Съев шоколадку, он почувствовал что-то вроде стыда и несколько часов болтался по улицам, пока голод не погнал его домой. Когда он вернулся, мать исчезла. В то время это уже считалось обычным делом. Из комнаты ничего не взяли – не было только матери и сестры. Не взяли никакой одежды, даже материно пальто. До сего дня он точно не знал, мертва ли его мать. Может быть, ее просто отправили в трудовой лагерь. А что касается сестры, то ее могли поместить, как и самого Уинстона, в одну из колоний для беспризорных детей (они назывались исправительными центрами), число которых значительно увеличилось в ходе гражданской войны, или, возможно, ее отправили в трудовой лагерь вместе с матерью, или же просто оставили где-нибудь умирать.

Сон все еще сохранял яркость, особенно сам обнимающий охранный жест материнской руки, заключавший в себе огромный смысл. Мысли Уинстона перетекли к другому сновидению, которое он видел два месяца назад. В сегодняшнем сне она сидела на кровати, застланной застиранным белым покрывалом, и сестренка вцепилась в нее, а тогда она так же сидела на тонущем корабле где-то внизу, далеко от него, перемещаясь с каждой минутой все глубже и глубже, но продолжая смотреть на него сквозь толщу темнеющей воды.

Он рассказал Джулии историю исчезновения его матери. Не открывая глаз, она подкатилась к нему и устроилась поудобнее.

– Похоже, ты был тогда бессовестным свиненышем, – пробормотала она. – Все дети свиньи.

– Да. Но суть истории не в этом…

По ее дыханию стало понятно: она вот-вот снова заснет. Ему же хотелось продолжить разговор о матери. Его воспоминания не давали ему возможности думать, будто она была необыкновенной, а тем более, умной женщиной; однако она обладала каким-то благородством, чистотой – просто потому, что придерживалась глубоко личных принципов. Она переживала все по-своему, и ничто извне не могло изменить ее чувства. Она не думала, что какое-то действие, являясь безрезультатным, становится бессмысленным. Если ты любишь кого-то и если тебе уже нечего ему дать, то ты все равно можешь дарить ему свою любовь. Когда у матери не осталось шоколада, она прижала к себе ребенка.

И пусть это было бесполезно и ничего не изменило, новой шоколадки не появилось, а угроза неминуемой смерти для малышки и для нее самой не исчезла, она все равно любила, что было, казалось, заложено в самой ее натуре. Беженка в лодке тоже закрыла маленького сына рукой – от пуль все равно что листком бумаги. Партии удалось проделать очень страшную вещь: убедить тебя, что простые порывы, простые чувства не имеют значения, и в это самое время у тебя украли власть над материальным миром. Как только человек угодил в лапы Партии, в буквальном смысле слова, не имеет значения, что он чувствует и чего не чувствует, что он делает и чего не делает. Что бы ни происходило, ты исчезнешь, и никто не услышит ни о тебе, ни о твоих поступках. Тебя вымарают из потока истории. А ведь для людей, живших два поколения назад, это не казалось очень важным, потому что они не пытались менять историю. Они руководствовались собственными представлениями о верности, которую не подвергали сомнению. Они были связаны личными отношениями, и совершенно бесполезные жесты, объятия, слезы, слова, сказанные умирающему человеку, представляли ценность уже сами по себе. Его вдруг осенило, что пролы так и остались в этом состоянии. Они не были верны Партии, или стране, или идее, они хранили верность друг другу. И впервые в жизни он не испытывал презрения к пролам и не думал о них как просто об инертной силе, способной пробудиться и возродить мир. Пролы все еще остаются людьми. Они не зачерствели внутри. Они сохраняют свои примитивные чувства, которым ему пришлось сознательно учиться заново. И размышляя об этом, он вспомнил (сам не зная почему), как несколько недель назад он увидел оторванную руку, лежащую на тротуаре, и пнул ее ногой в канаву так, будто это была капустная кочерыжка.

– Пролы – человеческие существа, – произнес он. – Мы не люди.

– Почему? – спросила Джулия, снова просыпаясь.

Он задумался.

– Разве тебе никогда не приходило в голову, – сказал он, – что лучше всего для нас было бы просто выйти отсюда и никогда больше не встречаться друг с другом?

– Да, дорогой, приходило, и не раз. Но я не собираюсь так делать, мне все равно.

– Нам везло, – произнес он, – но это не может длиться долго. Ты молода. Ты выглядишь нормальной и невинной. Если ты будешь держаться подальше от людей вроде меня, то, возможно, проживешь еще пятьдесят лет.