По улице медленно ехала длинная колонна грузовиков, в кузове на каждом углу стояли охранники с деревянными лицами, сжимая в руках автоматы. А между ними толкались сидящие вплотную друг к другу маленькие человечки с желтой кожей, в потрепанной форме зеленоватого цвета. Их печальные монголоидные лица без всякого интереса взирали поверх бортов машин. Иной раз, когда грузовик подбрасывало, раздавалось звяканье металла: ноги всех заключенных были закованы в железные кандалы. Мелькали печальные лица – грузовик за грузовиком. Уинстон знал, что они там, но видел их лишь время от времени. Плечо девушки и ее рука выше локтя были прижаты к нему. Ее щека так близко, что он ощущает ее тепло. И она тут же взяла дело в свои руки, как это произошло и в столовой. Она начала говорить тем же безжизненным голосом, что и раньше, ее губы едва шевелились – просто тихое бормотание, пропадающее в гуле голосов и грохоте грузовиков.

– Слышите меня?

– Да.

– Сможете выйти в воскресенье после полудня?

– Да.

– Тогда слушайте внимательно. Вам нужно запомнить. Идите к Паддингтонскому вокзалу…

С удивившей Уинстона военной точностью она описала маршрут, по которому он должен следовать. Полчаса на поезде; повернуть налево у станции; пройти два километра по дороге; ворота с отсутствующей верхней перекладиной; тропинка, ведущая через поле; травянистая аллея; дорожка среди кустарников; засохшее дерево, поросшее мохом. Казалось, она хранит карту у себя в голове.

– Сможете все запомнить? – пробормотала она наконец.

– Да.

– Повернете налево, затем направо, снова налево. И ворота без верхней перекладины.

– Да. В какое время?

– Около пятнадцати. Возможно, вам придется подождать. Я отправлюсь туда другой дорогой. Вы уверены, что запомнили?

– Да.

– А теперь отходите от меня как можно быстрее.

Можно было ему этого и не говорить. Но в течение некоторого времени они не могли выбраться из толпы. Грузовики все еще ехали мимо, и люди все еще жадно смотрели на них. Вначале раздавались свист и шипение, но все это исходило исключительно от членов Партии, находившихся в толпе, и вскоре прекратилось. Преобладающим чувством было простое любопытство. Иностранцы, будь они из Евразии или Истазии, воспринимались как диковинные животные. Никто в буквальном смысле слова их никогда не видел, разве что в обличии заключенных; и даже на узников посмотреть можно было лишь мельком. Неизвестно, что дальше происходило с ними, кроме того, что немногих казнили через повешение как военных преступников. Другие же просто исчезали, предположительно, отправляясь на принудительные работы в трудовые лагеря. Округлые монголоидные физиономии начали сменяться лицами европейского типа – грязными, бородатыми и истощенными. Глаза над заросшими скулами смотрели на Уинстона – иной раз почему-то пристально – и снова пропадали из виду. Конвойная колонна подходила к концу. В последнем грузовике он разглядел пожилого мужчину с лицом, обрамленным копной седых волос; он стоял прямо, скрестив руки перед собой, будто уже привык, что они связаны. Уинстону и девушке пора расходиться. Но в последний момент, когда толпа все еще напирала на них, он почувствовал, как она тронула его руку, а затем сжала ее.

Это длилось не более десяти секунд, однако казалось, что они держатся за руки очень долго. Он успел изучить все особенности ее руки. Он касался длинных пальцев, аккуратных ногтей, натруженной ладони с цепочкой мозолей и гладкой кожи у запястья. Он теперь так хорошо представлял ее, что мог бы узнать по внешнему виду. И в тот же момент ему вдруг пришло в голову, что он не знает, какого цвета у девушки глаза. Наверное, карие, но у людей с темными волосами иногда бывают и голубые глаза. Повернуть голову и посмотреть на нее было бы невероятной глупостью. Незаметно сцепив руки в плотной толпе, они смотрели прямо перед собой, и вместо глаз девушки Уинстон видел глаза пожилого заключенного, печально смотревшего на него из-под копны волос.

Глава 2

Уинстон шел по пятнистой аллее, наступая в лужицы золота там, где кроны деревьев не соприкасались и свет проникал на землю. Под деревьями, слева от него, по земле растекался туман из голубых колокольчиков. Воздух словно целовал кожу. Было второе мая. Откуда-то из глубины леса слышалось монотонное пение вяхирей.

Он снова пришел немного раньше. Путешествие оказалось нетрудным, а девушка, очевидно, обладала опытом в таких делах, и потому он боялся меньше, чем обычно могло бы быть в такой ситуации. Наверняка он мог довериться ей в выборе надежного места. В целом не стоило предполагать, что за городом безопаснее, чем в Лондоне. Конечно, телеэкранов здесь нет, но всегда существует опасность нахождения поблизости спрятанного микрофона, который уловит твой голос и опознает его; кроме того, нелегко путешествовать одному, не привлекая при этом внимания. Для расстояний в пределах ста километров отметка в паспорте не требуется, но иногда у железнодорожных станций дежурят патрули, которые проверяют документы у каждого члена Партии, оказавшегося там, и задают неудобные вопросы. Однако ни одного патруля он не встретил, и по дороге от станции, бросив несколько беглых взглядов назад, убедился, что за ним никто не идет. Поезд был полон пролов, пребывавших в отличном настроении по причине хорошей летней погоды. Вагон с деревянными сиденьями, в котором он ехал, заняла одна огромная многообразная семья – от беззубой прабабушки до месячного ребенка; они собирались провести день в деревне у «свояков» и, как они без смущения объяснили Уинстону, прикупить немного сливочного масла на черном рынке.

Аллея стала шире, и через минуту он вышел на тропу, о которой она говорила ему, – обычную тропу для скота, плутавшую между кустами. Часов у него не было, но пятнадцать еще не пробило. Колокольчики под ногами росли так густо, что приходилось на них наступать. Он опустился на колени и начал рвать цветы – отчасти для того, чтобы убить время, но ему вдруг пришла в голову смутная идея сделать букет и отдать его девушке при встрече. Букет уже был довольно большим, он понюхал исходящий от него чуть сладковатый запах, и вдруг услышал какой-то звук за спиной: треск веток под чьими-то ступнями – ошибиться невозможно. Он продолжал собирать колокольчики. А что еще оставалось делать? Это могла быть девушка, а возможно, кто-то все-таки выследил его. Обернуться – значит, показать свою вину. Он рвал цветок за цветком. Чья-то рука легонько тронула его за плечо.

Он поднял голову. Это была девушка. Она покачала головой, как бы предупреждая его, что следует молчать, а затем раздвинула кусты и быстро пошла по узкой тропинке в лес. Она явно бывала здесь раньше, поскольку привычно обходила топкие места. Уинстон следовал за ней, сжимая в руках букет цветов. Сначала он испытал облегчение, но, глядя на стройную фигуру, движущуюся впереди, на алый пояс, который по-прежнему туго облегал ее крутые бедра, он начал ощущать свое ничтожество рядом с ней, и это чувство навалилось на него тяжелым грузом. Даже сейчас ему казалось, что, в очередной раз обернувшись и посмотрев на него, она может передумать. Сладость воздуха и зелень листьев еще больше сковывали его. Когда он шел от станции, то в лучах майского солнца он сам себе показался грязным и хилым городским затворником, в кожу которого въелись лондонская сажа и пыль. Он вдруг подумал, что она никогда не видела его на улице при свете дня. Они подошли к упавшему дереву, о котором она говорила. Девушка подскочила к нему и раздвинула кусты, которые казались очень густыми. Последовав за ней, он очутился на естественной полянке – крошечном, заросшем травой холмике, со всех сторон окруженном высокими молодыми деревьями, которые совершенно скрывали это место от чужих глаз. Девушка остановилась и повернулась к нему.

– Мы пришли, – сказала она.

Он смотрел на нее с расстояния в несколько шагов. Но не мог отважиться подойти поближе.

– Я не хотела ничего говорить на тропе, – продолжала она, – на случай, если там спрятаны микрофоны. Не думаю, что они там есть, но они могут быть. Всегда опасаешься, что кто-то из этих свиней узнает твой голос. Здесь мы в безопасности.

Он все еще не набрался смелости, чтобы к ней подойти.

– Здесь мы в безопасности? – тупо повторил он.

– Да, взгляните на эти деревья. Здесь росли молодые ясени, которые вырубили, а они снова дали побеги и превратились в целый лес поросли – деревца не толще запястья. Микрофон не спрячешь. Кроме того, я уже была здесь.