– Ну, вот, если вам интересны старинные гравюры… – начал он деликатно.

Уинстон подошел поближе к картине, чтобы рассмотреть ее. Это была гравюра на стали, на ней – овальной формы здание с прямоугольными окнами и маленькой башенкой впереди. Вокруг здания шла ограда, а сзади изображено нечто похожее на статую. Уинстон вгляделся в детали. Что-то смутно знакомое, хотя статуи он не помнил.

– Рамка прикреплена к стене, – сказал старик, – но, осмелюсь сказать, что, если вам нужно, я ее отвинчу.

– Мне знакомо это здание, – наконец произнес Уинстон. – Там сейчас руины. Это посередине улицы, за Дворцом правосудия.

– Верно. За зданием суда. Его разбомбили – о, много лет назад. Там когда-то была церковь Святого Клемента Датского. Вот как она называлась. Он улыбнулся, словно извиняясь, будто сказал что-то забавное, и добавил:

– Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны!

– Что это? – спросил Уинстон.

– О, «Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны!» Знал это стихотворение, когда маленьким был. Дальше не помню, только конец: «Вот свеча – иди в кровать, а это нож – тебе несдобровать». Что-то вроде танца. Они стояли, сцепив руки вверху, ты шел под ними, а когда говорили: «А это нож – тебе несдобровать», – то руки опускались, и тебя ловили. Там перечислялись названия церквей. Всех лондонских церквей – все главные точно там были.

Уинстон рассеянно задумался, к какому веку принадлежит эта церковь. Возраст лондонских зданий всегда трудно определять. Все большое и впечатляющее, если оно было более или менее новым на вид, автоматически относили к постройкам послереволюционного времени, в то время как все, явно датируемое более ранним сроком, считалось созданным в какой-то смутный период, который называли Средними веками. В эпоху капитализма же вроде бы ничего ценного сделано не было. Как и по книгам, по архитектуре ты тоже изучать историю не мог. Статуи, надписи, мемориальные доски, названия улиц – все, что могло бы пролить свет на прошлое, – систематически переделывалось.

– А я и не знал, что это церковь была, – произнес он.

– На самом деле их много осталось, – отозвался старик, – хотя теперь они иначе используются. Как там в стихотворении было? А! Вспомнил:

Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны,

Колокол Сент-Мартина требует три фартинга.

Вот что смог вспомнить только. Фартинг – это такая медная монетка, наподобие цента.

– А где находился Сент-Мартин? – спросил Уинстон.

– Сент-Мартин? Да он и сейчас там стоит. На площади Победы, рядом с картинной галереей. Здание с треугольным крыльцом, колоннами впереди и широкой лестницей.

Уинстон хорошо знал это место. Там располагался музей, который использовали для пропагандистских выставок разного рода: макеты управляемых ракет и плавучих крепостей, сценки из восковых фигур, иллюстрирующих зверства врага и прочее.

– Церковь называлась Сент-Мартин в полях, – продолжал старик, – хотя никаких полей в этой части города я не припомню.

Уинстон не стал покупать гравюру. Она была бы еще более несуразным приобретением, чем стеклянное пресс-папье; и как ее нести домой, разве что вытащить из рамы. Однако он задержался еще на несколько минут, чтобы поговорить со стариком, чье имя, как он обнаружил, было не Уикс (о чем можно было подумать, глядя на надпись на вывеске магазина), а Чаррингтон. Оказалось, что мистер Чаррингтон – вдовец, ему шестьдесят три года, и он живет при магазине уже тридцать лет. Все это время он собирается сменить имя на табличке, но никак руки не доходят. Между тем в голове Уинстона звучали обрывки детского стихотворения. «Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны, колокол Сент-Мартина требует три фартинга!» Интересно, когда ты эти строчки повторяешь про себя, кажется, словно и правда слышишь звон колоколов – колоколов пропавшего Лондона, который все еще где-то существует, невидимый и забытый. И ему чудилось, будто колокольни-призраки начинают звонить одна за другой. Однако, насколько он помнил, он никогда не слышал церковного колокольного звона в реальной жизни.

Он вышел от мистера Чаррингтона и спускался по ступенькам в одиночестве: не хотел, чтобы старик заметил, как он осматривает улицу прежде, чем шагнуть за дверь. Он уже решил, что через достаточный промежуток времени – скажем, через месяц – он рискнет снова посетить магазин. Скорее всего, это не более опасно, чем пропустить вечернее мероприятие в Центре. Какая невероятная глупость – вернуться опять сюда после покупки дневника, не зная при этом, можно ли доверять хозяину магазина. Однако!..

Да, снова подумалось, он придет сюда. Он купит очередную прекрасную безделушку. Он купит гравюру с Сент-Клементом Датским, вытащит ее из рамки и, спрятав под куртку комбинезона, унесет ее домой. Он вытащит забытые строки стишка из памяти мистера Чаррингтона. И в его голове на секунду опять промелькнул безумный проект аренды комнаты наверху. Восторженное состояние вселило в него беспечность секунд на пять, и он ступил на тротуар, бросив перед этим лишь беглый взгляд в окно. Он даже начал напевать про себя на придуманный мотивчик: