Стюарт, генеральный директор "Ланкастер Дженерал", раздражённо цокнул языком. Ева ненавидела это цоканье. Он делал так, когда злился или не соглашался с подчинёнными — то есть практически каждую секунду. Ева знала Стюарта много лет, и её презрение к нему только росло. Он был подхалимом, который уволил бы собственную мать, если бы это помогло улучшить финансовые показатели больницы. К сотрудникам он относился без малейшего сочувствия. Она помнила выражение его лица, когда после похорон Дейва попросила дополнительный отпуск. Эбби тогда совсем раскисла, да и сама Ева едва держалась. Тот раздражённый взгляд, долгая пауза, прежде чем он неохотно согласился дать ей ещё одну неделю, а потом «нам придётся поговорить о твоём будущем в нашей больнице» — всё это привело её в ярость. Ей больше всего хотелось сказать ему, чтобы засунул работу себе в тощий костлявый зад. Но после смерти Дейва и с учетом постоянных сессий у психолога для Эбби, выбора не оставалось — она вынуждена была продолжать работать на прежнем месте. Теперь же, когда его сотрудники облажались, Ева собиралась заставить его заплатить за это.

— Я недостаточно ясно выражаюсь, Стюарт? Может, мне говорить помедленнее?

— Ева, мы считаем, что результаты анализа крови Лили слил один из лаборантов. Мы с доктором Амари уже занимаемся этим вопросом, и виновный будет наказан по всей строгости закона. Это недопустимо. Мне очень жаль.

— Жаль? Вы думаете, что «жаль» — этого достаточно? Вы понимаете, что у меня под дверью стоят протестующие против абортов? Они держат кукол, которые выглядят как абортированные плоды. Называют нас детоубийцами. И это после всего, через что мы прошли.

— Ева, вы должны понять…

— Я понимаю, что собираюсь засудить вашу задницу.

Ева бросила трубку, ярость всё ещё кипела в ней. Сегодня утром она тихо выскользнула из мотеля, пока Томми ещё спал, решив избежать неловкого утреннего «после». Вместо этого она вернулась домой и обнаружила у себя на крыльце лагерь противников абортов. Некоторые размахивали плакатами с надписями «Защищай жизнь» или «Я — голос безгласных». Другие плакаты были ещё хуже— с грубыми надписями и изображениями дьявола. Она сразу забыла о своём смущении и позвонила Томми. Он прислал ещё нескольких полицейских, но те ничего особо не могли сделать. Тротуар у дома и дорога были общественными местами, а значит, эти маньяки имели полное право собираться здесь и выплёскивать свою ненависть на неё и её семью.

Она обнаружила Эбби бодрствующей — та сидела за обеденным столом и молча впитывала неумолимую враждебность толпы. Эбби ничего не сказала насчет ночных приключений матери, а Ева не стала ничего объяснять. Вместо этого они обе поднялись наверх проверить Лили. Та сидела на кровати и смотрела на спящую Скай. Обсуждать свою беременность она отказалась.

— Я разберусь с этим. Но мне нужно время.

Ева согласилась.

— Давай уедем куда-нибудь. Подождём, пока всё не уляжется.

Но Лили даже не шелохнулась.

— Ни за что. Они не выгонят меня из родного дома. Мы никуда не поедем.

Поэтому они провели весь день в спальне Евы, плотно закрыв шторы: играли в настольные игры, смотрели фильмы и делали вид, будто не являются пленницами в своём же доме. К ночи все разошлись по кроватям, надеясь, что завтра их жизнь хоть немного приблизится к тому состоянию, что могло сойти за норму.

Было почти десять вечера, и Ева решила, что горячий душ поможет расслабить ноющие мышцы. Она включила горячую воду, и ванная начала заполняться паром. Она разделась и шагнула под душ. Горячая струя воды хлынула на тело. Она чувствовала себя совершенно раздавленной, измотанной и гораздо старше своих пятидесяти с небольшим лет. Как глупо было думать, что возвращение Лили ознаменует конец всех их проблем.

Ева сидела в ванне до тех пор, пока вода не остыла. Выбравшись, она вытерлась и завернулась в свой любимый старый халат.

Оглядев спальню, она подумала: как же здесь пусто. Она всё ещё ощущала на себе тяжесть тела Томми, его руки, обнимающие её. Оставшись наедине с потоком мыслей, она на физическом уровне чувствовала тоску по нему. Она схватила телефон и написала:

«Думаю о тебе и о том, какие чувства ты заставляешь меня испытывать».

Она ждала ответа, но экран оставался пустым, насмешкой над её слабостью. Ева надела старые фланелевые пижамные штаны и рубашку, опустилась на кровать. Она смотрела на свои натруженные руки, на вены и морщины, которые появились словно по волшебству. Она так чертовски боялась того, что мог принести с собой новый день.

Наконец она убрала телефон и закрыла глаза.

Сон поглотил её — тёмное, жадное, крылатое существо, уносящее её прочь от невыносимой тяжести собственных неудач. Но она не видела снов. Не в эту ночь. Сегодня она просто провалилась в изнуряющую бездну. Она не знала, сколько проспала, но внезапно проснулась от того, что какая-то тень двигалась к её кровати.

— Кто здесь? Что такое?

— Это я, мам. Это Эбби.

Глаза Евы привыкли к темноте, и она увидела Эбби в огромной серой футболке и спортивных штанах, которая держалась за свой выступающий живот.

Ева резко села и включила прикроватную лампу.

— Что случилось? Что-то с ребёнком?

Эбби покачала головой.

— Шериф Роджерс пришел. Он внизу.

У Евы перехватило дыхание.

Томми здесь?

— Он с той женщиной из ФБР. Они хотят поговорить с Лили.

Значит, дело было не в ней. Дело было в Лили. В её бедной, милой Лили.

Ещё одна бомба. Новые осколки полетят, — мгновенно подумала Ева.

Она встала и схватила халат, плотно запахнув его.