— Рик… он что-нибудь сказал?

— Ни слова. Но не волнуйся. Он никуда не денется. Вы со Скай теперь в безопасности. Даю слово. Отдыхайте, завтра утром увидимся.

— Ещё раз спасибо.

Шериф Роджерс смотрел на Лили, сжимая в руках шляпу.

— Мы работали как проклятые, чтобы найти тебя, когда ты пропала. Мне жаль, что мы тебя так подвели, но я чертовски рад, что ты здесь. Что ты жива. Сегодня один из лучших дней в моей жизни.

Лили широко улыбнулась.

— Это не просто один из лучших дней, шериф. Он из числа эпичных.

Лили услышала, как мама одновременно всхлипнула и засмеялась. Наверняка вспомнила небольшую игру своих дочек. Шериф Роджерс, вздрогнув, подошёл ближе к маме.

— Ева, вы в порядке? Я что-то не то сказал?

Она покачала головой, сжимая его руку.

— Всё хорошо. Теперь с нами все будет в порядке.

Казалось, он хотел сказать ещё что-то, но просто поправил шляпу и покинул палату. Ева вытерла слёзы, склонилась над Лили.

— Мне пора бы взять себя в руки, да?

— С тобой все нормально, мам. Может узнаешь, когда сюда Эбби переведут?

Мама послушалась, видимо, почувствовав тревогу Лили.

— Хорошо. Но если тебе что-то понадобится, то пусть медсестры мне сразу об этом скажут, ладно? — попросила мама, всё ещё нервно переминаясь у двери.

— Обязательно, — заверила её Лили, снова обнимая маму.

Лили знала, что ей никогда не надоест обниматься с ней. С этого момента она будет мысленно вести счет всем объятиям, поцелуям, запоминать каждое доброе слово.

Лили проследила взглядом за тем, как мама скрылась в коридоре, и осознала, что впервые, с момента побега из дома Рика, осталась одна. Только на этот раз всё было иначе. Совсем иначе. Рик в тюрьме. У двери стоит охрана. На ней чистая удобная одежда. Живот набит едой. Дочь в безопасности. Она вернулась к жизни. Весь масштаб перемен едва получалось осознать.

Лили откинулась на подушку, голова её распухала от мыслей. Глаза медленно закрылись. В её воображении возник образ Рика в кандалах, лежащего без сна в тёмной, сырой камере. Другие заключённые орали на него матом из-за решетки. Она представляла как они мучают его, точно так же, как он мучил её.

— Ты тупой кусок дерьма.

— Ты ничтожный червяк.

— Ты никто. Пустое место.

Но она сомневалась, что у уголовников в окружной тюрьме будет такой же богатый словарный запас, как у него.

Закрывая глаза, Лили почувствовала грусть, столь всеобъемлющую, что не могла её объяснить. Эмоция была мимолётной, почти как видение во сне. Лили отогнала её, позволяя сонливости взять верх.

Рик взаперти, а она свободна. Это всё, чего она хотела. Всё, чего когда-либо могла желать.

РИК

Лежа на холодной металлической койке, с руками, скованными наручниками настолько туго, что те потеряли чувствительность, Рик снова и снова прокручивал в голове события этого дня, пытаясь понять, где же он ошибся, как всё это могло случиться.

Сперва, когда он увидел Лили за дверью своего класса — в нелепой огромной толстовке, со светлыми волосами собранными в небрежную косу, — то подумал, что это, наверное, вторая сестричка. Это не может быть его Лили. Его куколка никогда не нарушила бы правила. Никогда не предала бы его доверие.

Но потом она посмотрела ему в глаза — и он всё понял. Это была его Лили. Его девочка стояла в центре коридора, окружённая полицейскими, и смотрела на него с выражением, которого он не видел уже много лет — полное, вызывающее неповиновение. Он не мог поверить в подобную наглость, но времени на размышления ему и не предоставили. Полицейские с криками набросились на него, заломили руки, нацепили наручники, зачитала права.

Класс охватила лихорадочная истерия: дети возбуждённо галдели, вспыхивали вспышки на телефонах. Он заметил, что некоторые ученики записывали видео и понимал, что они наверняка сразу загрузят их в сеть, с хэштегами, геотегами, зальют на YouTube-каналы и в инстаграм-профили. Через несколько минут момент его поражения разлетится по всему свету. Но думать он мог только об одном: Как? Как она могла его обмануть? После всех дрессировок, всех часов, дней и недель, которые он потратил на то, чтобы научить её тому, что ей нужно было знать, чтобы заставить её полюбить его так же, как он любил её, — она сделала это. Заманила его в ловушку на виду у всех, словно какое-то жалкое животное, унизила перед целым миром. Невыносимое предательство. Он любил её — по-настоящему любил — а она вот так с ним обошлась.

С первого дня как он увидел её в классе, его потянуло к этому свежему личику и светлым волосам. Её ямочки на щеках и открытая улыбка почти что сводили его с ума каждый раз, когда она входила в класс. Он преподавал уже пятнадцать лет, и его инстинкты, его понимание сути учеников, достигло абсолюта. Он сразу распознавал клоунов класса, изгоев и шлюх ( хотя для последнего и диплом Оксфорда не требовался ). У него бывали случайные связи с ученицами, но он выбирал партнерш очень осторожно. Позволял девочкам самим разрывать отношения, притворяясь, что остался с разбитым сердцем, хотя на самом деле являлся кукловодом, дергающим за ниточки. Они ничего не значили. Мимолетные развлечения, призванные развеять скуку, пока он не сможет полностью сосредоточиться на том, чего действительно желал, — на воспитании девочке, которая будет принадлежать ему целиком и полностью, с которой он сможет творить всё, что захочет.