Я преклоняюсь перед совершенством Шерли, но сближают нас ее недостатки, или, по крайней мере, слабости: именно они помогли ей воцариться в моем сердце, внушили мне любовь. И ценю я их по самой эгоистичной, хотя и вполне понятной причине: ее недостатки – это ступени, по которым я могу подняться над ней. Если бы она возвышалась совершенной искусственной громадой с гладкими склонами, куда бы могла ступить нога? Но недостатки Шерли образуют естественный холм с ложбинами и мшистыми уступами, – его склон так и манит подняться к вершине, и тот, кто ее достигнет, будет счастлив!

Но оставим метафоры! Ее облик услаждает мой взор, она – моя избранница. Будь я королем, а она моей служанкой, что подметает лестницы у меня во дворце, я бы заметил ее, несмотря на разделяющее нас расстояние, и сердце мое забилось бы сильнее от любви к ней. Если бы я был джентльменом, а Шерли мне прислуживала, я бы все равно полюбил ее. Отнимите у нее воспитание и образование, заберите все внешние преимущества – украшения и роскошные наряды, заберите изящество, кроме, конечно, природной грации, которую не отнимешь, – и пусть она с приветливой улыбкой, в скромном платье, предложит мне напиться на пороге деревенского дома, подаст воды, излучая радушие, с каким теперь она, хозяйка богатого дома, принимает гостей, – и я полюблю ее. Захочу задержаться на час-другой, чтобы поговорить с прекрасной селянкой. Конечно, я бы не ощущал того, что чувствую сейчас, не обожествлял бы ее, но все равно каждая встреча с юной крестьянкой дарила бы мне радость, а разлука печалила.

Какая непростительная беззаботность: оставить секретер открытым, – а ведь там хранятся деньги! В замке торчит ключ, вернее, там их целая связка от всех шкафов и кладовок, даже ключик от ее шкатулки с драгоценностями. В маленькой атласной сумочке лежит кошелек, я вижу его кисточку из серебряных бусин, которая свисает наружу. Подобная небрежность возмутила бы моего брата Роберта. Знаю, все ее маленькие недостатки раздражали бы его, а меня они лишь слегка беспокоят, но волнение это весьма приятное. Я радуюсь, когда вижу ее несовершенства, и уверен, что, если нам еще доведется жить в одном доме, этих радостей у меня будет с избытком. Она не оставит меня без дела, всегда найдется оплошность, чтобы исправить, или проступок, за какой следует побранить.

Я никогда не ругаю Генри и не люблю читать нотации. Если он напроказничает – а это случается редко, ведь он хороший и добрый мальчик, – достаточно одного слова. Порой я просто качаю головой. Но стоит мне взглянуть на ее minois mutin[116], как укоризненные слова сами слетают с моих губ. Думаю, она бы смогла превратить в болтуна даже такого молчаливого человека, как я. Но почему мне так нравится ей выговаривать? Не понимаю. Однако чем crane, malin, taquin[117] она себе ведет, чем чаще дает поводов для недовольства, тем сильнее меня тянет к ней, тем больше она мне нравится. Всего сумасброднее и непокорнее Шерли бывает после бешеной скачки по холмам наперегонки с ветром, когда она, в амазонке и шляпе, возвращается, разгоряченная, домой верхом на Зои. Признаюсь – безмолвным страницам ведь можно признаться! – я порой целый час ждал на дворе ее возвращения только лишь для того, чтобы подать ей руку и помочь спешиться. Я заметил (и снова я могу довериться только этой записной книжке), что она не принимает эту услугу ни от кого, кроме меня. На моих глазах Шерли вежливо отказалась от помощи сэра Филиппа Наннели, а ведь она всегда любезна с молодым баронетом и весьма снисходительно относится к его чувствам, желаниям и болезненному самолюбию! А когда помощь предложил Сэм Уинн, отвергла ее с презрением. Теперь я знаю, чувствую всем сердцем, что мне Шерли доверяет безоговорочно. Может, догадывается, что я счастлив ей служить и готов отдать свои силы. Нет, я не раб Шерли – говорю со всей решительностью, – но мои чувства и мысли стремятся навстречу ее красоте, как джин – к блеску лампы. Я готов бросить к ее ногам свои знания и силы, спокойствие и рассудительность. Я скромно жду приказа, и счастлив, когда его слышу. Как радостно выполнять ее поручения! Знает ли она об этом?

Я назвал ее беззаботной. Удивительно, но беззаботность нисколько не умаляет ее совершенства. Наоборот, через эту слабость, словно через окошко в характере, проглядывает вся подлинность, глубина и оригинальность ее совершенства. Так роскошное платье порой прикрывает уродство и худобу, а сквозь прореху в рукаве иногда показывается прелестная округлая девичья ручка.

Я видел и держал в ладонях немало ее вещиц, потому что Шерли разбрасывает их повсюду. И любая из них может принадлежать только настоящей леди: в них нет ничего безвкусного или неряшливого. В чем-то она беззаботна, но в других вопросах скрупулезно требовательна. Будь Шерли крестьянкой, она бы одевалась так же чисто и опрятно. Только взгляните на эту маленькую лайковую перчатку – она безукоризненна. И на атласной сумочке нет ни единого пятнышка!

Как же непохожи Шерли и эта жемчужина, Каролина Хелстоун! Каролина кажется мне воплощением добросовестной пунктуальности и предельно аккуратности – эта девушка стала бы прекрасной хозяйкой в доме одного моего привередливого родственника. Чуткая, расторопная, привлекательная, работящая и спокойная, каждая мелочь продумана. Она бы вполне подошла Роберту. Но что бы делал я с таким почти безупречным созданием?

Мы с ней ровня, она так же бедна, как и я. Каролина, несомненно, красива: у нее рафаэлевская головка, вернее – рафаэлевские черты, но с истинно английским выражением. Она воплощение чистоты и грации, но в ней нечего исправлять, нечего критиковать, не о чем тревожиться. Каролина словно ландыш, совершенный от природы и не нуждающийся в улучшении. Что в ней можно улучшить? Чей карандаш осмелится подправить этот рисунок?

Моя же возлюбленная, если она когда-нибудь у меня будет, должна больше походить на розу, чью прелесть и красоту оберегают колючие шипы. Моя жена, если я когда-нибудь женюсь, должна тревожить меня язвительными уколами, давать мне повод обращаться к моим безграничным запасам терпения, чтобы они не пропали. Я создан не для того, чтобы жить с овечкой, мне пристало укрощать юную львицу или пантеру. Мне нравится сладость, только если в ней достаточно остроты, я люблю свет, если он жарок, и радуюсь летнему дню, если горячее солнце румянит фрукты и золотит нивы. Красавица прекраснее всего в то мгновение, когда, рассерженная моими насмешками, яростно нападает на меня. И чем больше она горячится, чем сильнее ее гнев, тем очаровательнее она становится. Боюсь, что мне бы скоро наскучила безмолвная кротость невинной овечки; милое воркование голубки, которая не трепещет на моей груди и не будоражит чувств, вскоре стало бы мне в тягость. Но я буду счастлив испытать свое терпение, чтобы приручить и укротить безудержную, гордую орлицу. Я смогу найти применение своим силам только в схватках с непокорной дикой хищницей.

О, моя ученица, слишком мятежная для рая и невинная для ада! Я смотрю на тебя, преклоняюсь перед тобой и мечтаю о тебе, но никогда не осмелюсь на большее. Увы! Я знаю, что мог бы сделать тебя счастливой, но неужели мне суждено увидеть, как ты достанешься другому, который ничего тебе не даст? Рука его ласкова, однако слаба, ему не покорить Шерли. Он не сумеет укротить Шерли, а укротить ее необходимо.

Осторожнее, сэр Филипп Наннели! Я никогда не видел, чтобы, сидя рядом с вами или прохаживаясь рука об руку, Шерли молчала, сжав губы, и хмурилась, пытаясь смириться с какой-нибудь чертой вашего характера, которая ей не нравится, или снисходительно относилась к вашим недостаткам, полагая, что их искупают достоинства, хотя ей от этого не легче. Я не замечал гневного румянца на ее лице, мрачного блеска в глазах или легкого отвращения, когда вы подходите к ней слишком близко, глядите на нее слишком выразительно или шепчете что-то с излишней пылкостью. Повторяю, ничего этого я не видел, но вдруг вспомнил миф о Семеле[118], только наоборот.