– Да!

– Вы очень добры, – с улыбкой произнесла Шерли, глядя на склонившегося над ней Мура.

– Вы успокоились?

– Да.

– Я буду с вами – только я и миссис Джилл – в любом, даже самом тяжелом случае, когда потребуются мое спокойствие и преданность. Вас не коснутся руки трусливых или безразличных людей.

– Вы по-прежнему считаете меня ребенком?

– Конечно.

– Значит, вы меня презираете.

– Кто же презирает детей?

– Честно говоря, мистер Мур, я вовсе не так сильна и горда, как считают люди, и мне отнюдь не безразлично их сочувствие. Но когда у меня горе, я боюсь поделиться им с теми, кого люблю, чтобы не причинить им боль, и не могу рассказать о нем тем, кто мне безразличен, потому что не хочу унизиться до их сочувствия. И все же вы не должны насмехаться над моей ребячливостью: если бы вы были так несчастны, как я последние три недели, вам бы тоже понадобился друг.

– Всем людям нужны друзья, разве не так?

– Всем, в чьих сердцах есть хоть что-нибудь доброе.

– Послушайте, у вас же есть Каролина Хелстоун.

– У вас – мистер Холл.

– Согласен. А еще есть миссис Прайер, женщина умная и добрая, вы можете с ней посоветоваться, если вдруг возникнет необходимость.

– А вы – обратиться к своему брату Роберту.

– Если вас подведет ваша правая рука, всегда можно рассчитывать на преподобного Мэтьюсона Хелстоуна, он вас поддержит; а откажет левая – на помощь придет Хайрам Йорк, эсквайр. Оба души в вас не чают.

– Я никогда не видела, чтобы миссис Йорк окружала кого-нибудь из молодых людей такой материнской заботой, как вас. Уж не знаю, чем вы покорили ее сердце, но она с вами ласковее, чем со своими сыновьями. Кроме того, у вас есть Гортензия, ваша сестра.

– Похоже, нам с вами не на что жаловаться.

– Да.

– Мы должны быть благодарны судьбе.

– Разумеется.

– И довольны тем, что имеем.

– Конечно.

– Я почти удовлетворен и благодарю судьбу. Благодарность – чудесное чувство. Оно переполняет сердце, однако не разрывает его, согревает, но не обжигает. Мне нравится неторопливо смаковать свое счастье. Когда наслаждаешься им второпях, не ощущаешь вкуса.

Луи Мур по-прежнему стоял, опершись на спинку кресла мисс Килдар, и наблюдал как под быстрыми пальцами на шелке распускаются лилово-зеленые букетики. После долгого молчания он спросил:

– Итак, тучи рассеялись?

– Полностью. Та я, что была два часа назад, и я теперешняя – совершенно разные люди. Мне кажется, мистер Мур, будто горе и тревоги, лелеемые в молчании, растут на глазах, словно дети титанов.

– Вы больше не станете взращивать подобные чувства втайне?

– Нет, если мне будет дозволено высказать их.

– Кем?

– Вами.

– Но почему?

– Из-за вашей замкнутости и сурового нрава.

– Неужели я суров и замкнут?

– Да, потому что горды.

– Отчего же я горд?

– Я бы сама хотела это узнать. Прошу вас, объясните.

– Возможно, одна из причин в том, что я беден: бедность и гордость часто неразлучны.

– Замечательная причина! Я была бы рада, если бы нашлась вторая, под стать первой. Вы уж подыщите ей достойную пару, мистер Мур.

– Легко. Что вы думаете о браке между сдержанной бедностью и своенравным непостоянством?

– Разве вы непостоянны?

– Не я, а вы.

– Клевета! Я непоколебима как скала, постоянна как Полярная звезда.

– Порой утром я выглядываю в окно и вижу прекрасную полную радугу, которая сверкает всеми красками и озаряет своим великолепием затянутое тучами небо жизни. Через час, когда я вновь смотрю в окно, одна половина радуги уже исчезла, другая поблекла, и вскоре на пасмурном небосводе не остается ни следа от этого благодатного символа надежды.

– Мистер Мур, не нужно поддаваться изменчивому настроению. Это ваш главный недостаток. Никогда не знаешь, чего от вас ожидать.

– Мисс Килдар, раньше у меня два года была ученица, к которой я сильно привязался. Генри мне дорог, но она была еще дороже. Генри никогда не доставлял мне неприятностей; она же не упускала такой возможности. Думаю, двадцать три часа из двадцати четырех она только и делала, что изводила меня.

– Она никогда не бывала с вами более трех или, в крайнем случае, шести часов подряд.

– Она выливала чай из моей чашки и таскала еду с моей тарелки, и тогда я целый день ходил голодный, что было весьма неприятно, поскольку я любитель хорошо поесть и не чураюсь скромных жизненных благ.

– Мне известны ваши пристрастия в еде, я знаю ваши любимые блюда…

– Но она портила эти блюда, а заодно выставляла меня глупцом. Я люблю поспать. Давным-давно, когда я еще ни от кого не зависел, мне не приходилось роптать, что ночи слишком длинные, а постель жесткая. Она все изменила.

– Мистер Мур…

– А когда она забрала у меня покой и радость жизни, она сама оставила меня, да так спокойно и хладнокровно, словно после ее ухода мой мир мог стать прежним. Я знал, что когда-нибудь встречу ее снова. И вот почти через два года мы увиделись под крышей дома, где она была хозяйкой. Мисс Килдар, как же, вы думаете, она обошлась со мной?