– Как прилежная ученица, которая многому у вас научилась.

– Она встретила меня высокомерно, укрылась за стеной отчужденности, а после держала на расстоянии своей холодностью, надменным взглядом и сдержанной вежливостью.

– Она была способной ученицей! Заметив вашу замкнутость, она и сама научилась принимать надменный вид. Прошу вас, сэр, разглядите в ее высокомерии собственную холодность!

– Совесть, честь и самая жестокая необходимость вынудили меня отдалиться от нее, сковали тяжелыми кандалами. Она же была свободна и могла бы проявить милосердие.

– Она никогда не имела достаточно свободы, чтобы переступить через чувство собственного достоинства и просить, понимая, что ее отвергнут.

– Значит, она была непостоянна, потому что мучила меня, как прежде. Когда я считал, что уже привык думать о ней как о надменной незнакомке, она вдруг начинала вести себя с очаровательной простотой, согревала меня теплом возрожденной симпатии, уделяла мне целый час такой ласковой, веселой и доброй беседы, что моя душа вновь раскрывалась ей навстречу, и я не мог изгнать ее образ из своего сердца, как не мог захлопнуть перед ней двери. Объясните, за что она меня терзала?

– Ей была невыносима мысль, что ее отвергнут. А кроме того, ей приходило в голову, что в сырую промозглую погоду классная комната не такое уж веселое место, и она считала себя обязанной заглянуть туда и узнать, не холодно ли вам с Генри, и хорошо ли растопили камин… А когда она приходила туда, уходить уже не хотелось.

– Но она была слишком непостоянной! Раз уж она приходила, могла бы появляться и чаще.

– А вдруг бы она пришла некстати?

– Завтра вы будете не такой, как сейчас.

– Не знаю. А вы?

– Я не безумен, благороднейшая Вероника! Можно провести день в мечтаниях, но на следующее утро придется очнуться от грез. Я очнусь в день вашей свадьбы с сэром Филиппом Наннели. Огонь хорошо освещает вас и меня, мисс Килдар, пока я говорил, я не отводил глаз от зеркала. Посмотрите, какая между нами разница! Мне тридцать лет, но я выгляжу гораздо старше.

– Вы слишком суровы. У вас мрачный лоб и бледное лицо. Я никогда не относилась к вам как к зеленому юнцу или как к младшему брату Роберта.

– Неужели? Я так и думал. Представьте, что из-за моего плеча выглядывает красивое, с точеными чертами, лицо Роберта. Полная противоположность моей угрюмой физиономии, не правда ли? О, наконец-то! – Луи вздрогнул. – Я уже полчаса жду этого звука!

Звонили к обеду, и Шерли встала.

– Да, кстати, мистер Мур, – сказала она, складывая вышивку. – Что-нибудь слышно о вашем брате? Почему он так задерживается в городе? Когда планирует вернуться?

– Да, но не могу сказать, что его задерживает. По правде говоря, вам лучше всех в Йоркшире должно быть известно, почему Роберт не спешит возвращаться.

Щеки мисс Килдар слегка зарделись.

– Напишите ему, пусть поторопится, – попросила она. – Я знаю, в его длительном отсутствии есть определенный смысл. Хорошо, что фабрика не работает, пока торговля идет неважно. Однако он не должен насовсем покидать наши края.

– Насколько мне известно, Роберт говорил с вами вечером перед отъездом, – заметил Мур. – Потом сразу уехал из Филдхеда. Я прочитал – вернее, попытался прочитать – по его лицу, что случилось. Он отвернулся. Тогда я понял, что Роберт уедет надолго. Порой прелестные тоненькие пальчики умеют на удивление ловко сокрушать хрупкую мужскую гордость. Полагаю, Роберт слишком понадеялся на свою мужественную красоту и врожденное благородство. Тем, у кого нет подобных преимуществ, намного легче – они не лелеют несбыточные надежды. И все же я напишу ему, скажу, что вы желаете его возвращения.

– Не пишите «я желаю», лучше написать, что его возвращение желательно.

Колокольчик прозвенел еще раз, и мисс Килдар вышла из комнаты.

Глава 29. Луи Мур

Луи Мур привык к спокойной жизни. Будучи и сам по натуре спокойным, он мирился с подобным существованием лучше других людей. Благодаря собственной обширной вселенной, заключенной в голове и сердце, Луи Мур терпеливо переносил вынужденное заточение в тесном и тихом уголке реальности.

Как тихо в Филдхеде нынешним вечером! Все, кроме Луи Мура, отправились в Наннели – мисс Килдар, семейство Симпсон и даже Генри. Сэр Филипп звал их весьма настойчиво, хотел познакомить со своей матерью и сестрами, которые приехали погостить. До чего же любезный джентльмен этот баронет: он и учителя пригласил! Но учитель скорее бы согласился на встречу с духом графа Хантингдона и его развеселой свитой под сенью самого древнего, кряжистого и старого дуба в наннелийской чаще, и, уж конечно, охотнее назначил бы свидание призрачной аббатисе или бледной тени монахини среди сырых, замшелых развалин их бывшей обители, сокрытых в лесной глуши. Сегодня вечером Луи Мур жаждет компании, однако его не прельщает ни общество юнца баронета, ни его благодушной, но строгой матери, ни высокородных сестер, ни кого-либо из Симпсонов.

Ночь неспокойна: осеннее противостояние не хочет уходить без грозы. Днем лил дождь, сейчас закончился, огромная мрачная туча рассеялась, и ее обрывки несутся по небу, заслоняя его глубокую синеву, а в высоте завывает и стонет ветер, предвещая бурю. Великолепная луна сияет и радуется свирепому вихрю, словно отвечая любовью на его яростные ласки. Пастух Эндимион не ждет ночью свою богиню: в горах нет стад, и это хорошо, потому что сегодня она принадлежит Эолу.

Сидя в классной комнате, Луи Мур слушал, как завывает ветер, как он колотится в крышу и окна со стороны фасада. В этом уголке дома было спокойно и тихо, но Мур не хотел отсиживаться в укрытии.