Видит Бог, я сожалел еще сильнее. На том мы и расстались.

– Странная история! – заметил мистер Йорк.

– Я никогда больше не повторю подобной ошибки! – воскликнул Мур. – Ни за что в жизни не заговорю о женитьбе с женщиной, если не буду ее любить. Отныне пусть кредиты и торговля сами заботятся о себе. Банкротство мне тоже не страшно: я избавился от рабского страха перед разорением. Стану упорно работать, терпеливо ждать и переносить невзгоды. А если случится самое худшее, мы с Луи бросим все и эмигрируем в Америку, мы уже решили. Ни одна женщина больше не взглянет на меня так, как смотрела мисс Килдар; ни одна не будет презирать меня столь сильно, и ни перед одной женщиной мне не придется стоять таким дураком и негодяем, такой бесчувственной скотиной!

– Было бы из-за чего убиваться, – усмехнулся Йорк. – И все же, признаюсь, я удивлен. Во-первых, тем, что она тебя не любит, а во-вторых, тем, что ты не любишь ее. Вы оба молоды, красивы, у обоих в достатке и ума, и характера. Что же помешало вам договориться?

– Мы никогда не понимали друг друга и не сумели бы понять. Могли восхищаться друг другом на расстоянии, однако стоило нам сблизиться, как мы начинали раздражаться. Однажды я сидел в гостиной и наблюдал за мисс Килдар: она расположилась в противоположном углу комнаты в компании своих верных поклонников, с которыми всегда так мила, весела и красноречива. Там находились и вы с мистером Хелстоуном. Тогда я видел ее во всем блеске красоты и естественности, прелестную, как никогда. В то мгновение она казалась мне изумительно красивой – она действительно восхитительна, когда ее настроение под стать роскошному наряду. Я подошел поближе, полагая, что наше знакомство дает мне на это право. Присоединился к компании, привлек взгляд мисс Килдар и вскоре завладел ее вниманием. Мы разговорились, а остальные, видимо, решив, что ко мне относятся с особой благосклонностью, постепенно отошли и оставили нас одних. Думаете, мы обрадовались? Отвечу за себя: нет! С ней наедине я всегда чувствовал некую скованность, мрачнел и смущался. Мы говорили о делах и политике, и наши души ни разу не раскрылись в дружеской близости, а беседа не текла легко и свободно. Даже если мы и откровенничали, то это касалось дел торговых, отнюдь не сердечных. Ничто не пробуждало во мне теплых и нежных чувств, не заставляло стать благороднее и лучше. Мисс Килдар будоражила мой ум, обостряла проницательность, но не тревожила сердце и не горячила кровь. Причина вполне понятна: во мне нет того, что заставило бы ее полюбить меня.

– Все это весьма странно, дружище, – заметил Йорк. – Я бы посмеялся над тобой и над твоей глупой утонченностью, но раз уж ночь темна и мы на дороге совсем одни, я лучше расскажу тебе историю из своей жизни – вспомнил, пока слушал тебя. Двадцать пять лет назад я добивался любви одной прекрасной женщины, да только впустую. Она меня не полюбила. Я не сумел подобрать ключ к ее сердцу: для меня она осталась неприступной стеной без окон, без дверей.

– Но ведь вы-то любили ее, Йорк! Вы боготворили Мэри Кейв. Кроме того, вели себя как мужчина, а не как охотник за приданым.

– Да, я действительно ее любил. Тогда она была прекрасна, как луна, которой сегодня не видно. В наше время таких красавиц уж нет. Может, мисс Хелстоун еще чем-то на нее похожа, а больше никто.

– Кто на нее похож?

– Племянница этого чернорясного деспота – тихая изящная Каролина Хелстоун. В церкви я часто надевал очки, чтобы получше разглядеть эту девочку. У нее такие кроткие голубые глаза с длиннющими ресницами! Бывало, сидит в тени, неподвижная и бледная, и нет-нет да и задремлет от жары и духоты к концу проповеди – ну прямо статуя Кановы[120], не отличишь!

– Мэри Кейв тоже была такой?

– Да, только великолепнее. В ней не было ничего грубого, приземленного. Даже удивляло, что у нее нет ни крыльев, ни венца. Величавый кроткий ангел, вот какова была моя Мэри!

– Вы не смогли добиться ее любви?

– Нет, хоть я и старался изо всех сил, даже стоял на коленях, взывая к Небесам о помощи.

– Мэри Кейв была вовсе не такой, какой вы ее представляете, Йорк. Я видел ее портрет в доме Хелстоуна. Она не ангел, а просто красивая женщина с правильными чертами, довольно сдержанная и молчаливая. На мой вкус, она слишком бела и безжизненна. Впрочем, если предположить, что в жизни она выглядела лучше, чем…

– Роберт! Вот сейчас я бы вышиб тебя из седла! Однако сдержусь. Разум подсказывает мне, что ты прав, а я нет. Понятно, что чувство, которое я до сих пор испытываю, лишь остаток заблуждения. Если бы мисс Кейв обладала умом или сердцем, она бы не осталась ко мне равнодушна и не предпочла бы этого краснорожего тирана.

– Представьте, Йорк, что она образованная женщина (хотя в те дни не принято было давать женщинам образование); вообразите, что у нее самобытный, глубокий ум, тяга к знаниям, которую она с бесхитростным восторгом утоляет в беседах с вами, когда вы сидите с ней рядом, ее богатая речь, полная живости, изящества, оригинальных образов и неподдельного интереса, льется легко и свободно. Когда вы намеренно или случайно оказываетесь с ней рядом, на вас в то же мгновение нисходят спокойствие и благодать. Одного взгляда на ее кроткое лицо, одной мысли о ней достаточно, чтобы вы забыли о тревогах и заботах, ощутили тепло, и низменная губительная расчетливость сменилась в вашей душе нежной привязанностью, любовью к семейному очагу, бескорыстным желанием беречь ее и лелеять. Представьте, что всякий раз, когда вам выпадает счастье держать хрупкую ручку Мэри в своей ладони, она трепещет, словно теплая, вынутая из гнезда птичка. Она пытается стать незаметной, когда вы входите в комнату, но если вы ее уже заметили, встречает вас самой приветливой улыбкой, какая только может озарить прекрасное невинное лицо, и отводит глаза лишь потому, что их искренний взгляд может ее выдать. В общем, вообразите, что ваша Мэри не холодна, а робка, не безучастна, а впечатлительна, не пуста, а невинна, не жеманна, а чиста; вообразите все это и ответьте: отказались бы вы от нее ради приданого другой женщины?

Мистер Йорк приподнял шляпу и вытер лоб платком.

– А вот и луна появилась, – произнес он, указывая хлыстом через пустошь. – Вон она, выплывает из тумана, и сердито смотрит на нас, словно чудной красный глаз. Ну уж если эта луна серебряная, значит, лоб старины Хелстоуна бел как снег. Чего это она повисла над Рашеджем и глядит на нас так хмуро и злобно?

– Йорк, если бы Мэри любила вас молчаливо и преданно, чистой, но пылкой любовью – так, как вам бы хотелось, чтобы вас любила жена, – вы бы покинули Мэри?

– Роберт! – воскликнул Йорк.

Он поднял руку, но сдержался и, помолчав, произнес:

– Послушай, Роберт, этот мир странно устроен, а люди состоят из еще более странных элементов, чем те, что перебродили в котле первородного хаоса. Я мог бы поклясться во весь голос – так громко, что браконьеры примут эту клятву за уханье выпи на Билберрийском болоте, – я мог бы заверить тебя, что в этом случае только смерть разлучила бы меня с Мэри. Но я прожил на свете пятьдесят пять лет, хорошо изучил человеческую натуру и должен открыть тебе горькую правду: скорее всего, если бы Мэри любила, а не высмеивала меня, если бы я был уверен в ее чувствах и постоянстве, если бы меня не терзали сомнения и если бы я не претерпевал унижений, тогда… – Он тяжело уронил руку на седло. – Вполне вероятно, что и тогда бы я покинул Мэри!