Она отдалилась от мисс Килдар, не решаясь встречаться с ней в присутствии утонченных родственников, а суматоха, вызванная их приездом, отпугнула ее от Филдхеда, и теперь Каролина вновь осталась одна в унылом сером доме при церкви. Утром она гуляла по уединенным тропам, длинные скучные дни проводила в тихой гостиной, куда солнце не заглядывало уже после полудня, или шла в беседку, где оно светило ярко, но печально на спеющие ягоды красной смородины, перевесившейся через шпалеры, и на бледные китайские розы, что обвивали решетку. Солнечные лучи проникали сквозь листву и ложились пестрым узором на белое платье Каролины, которая сидела неподвижно, точно мраморная статуя. В беседке мисс Хелстоун читала старые книги из библиотеки дяди. Греческого и латинского она не знала, а легкое чтиво располагалось в основном на полке, которая когда-то принадлежала ее тетушке Мэри. Там стояли несколько старых дамских журналов, в свое время совершивших вместе со своей владелицей морской вояж, перенесших шторм и потому со следами брызг соленой воды; несколько совершенно безумных методистских сборников, чьи страницы заполняли всякие чудеса, видения, зловещие сны и оголтелый фанатизм; такие же сумасшедшие «Письма миссис Элизабет Роу от мертвых к живым» и чуть-чуть старой английской классики. Из этих увядших цветов Каролина выпила весь мед еще в детстве, и теперь они казались ей безвкусными. Порой для разнообразия, а также ради благого дела, она шила одежду для бедных по просьбе мисс Эйнли. Когда Каролина грустила и ее слезы медленно капали на скроенное и сметанное этой добродетельной женщиной платье, она спрашивала себя: как хватает мисс Эйнли сил всегда оставаться безмятежной и спокойной в своем одиночестве?

«Мне не доводилось видеть мисс Эйнли удрученной или в отчаянии, – думала Каролина, – хотя ее дом так мал и убог, а у нее самой нет ни светлой надежды, ни близкого друга в этом мире. Правда, помню, однажды она сказала, что приучила свои мысли обращаться только к Небесам. Мисс Эйнли признала, что у нее нет и почти не было радостей в этой жизни, и, наверное, она ждет блаженства в ином мире. Так же думают монахини в прямых, как саван, одеяниях, запертые в тесной келье с железным светильником и узким, похожим на гроб ложем. Мисс Эйнли часто говорит, что не боится смерти, могила ее не страшит, как не страшила Симеона Столпника[85], когда тот стоял на вершине своего столпа посреди ужасной пустыни, и как не страшит индийского отшельника, который укладывается на постель, утыканную острыми железными шипами. Они оба совершили насилие над природой, извратив собственные понятия приятного и неприятного, и приблизились к смерти. А вот я боюсь смерти, наверное потому, что еще молода. Будь у бедняжки мисс Эйнли чуть больше радостей, она тоже бы цеплялась за жизнь. Все-таки Бог создал нас и подарил нам жизнь не для того, чтобы мы жаждали смерти! Я верю всем сердцем, что мы должны ценить жизнь и наслаждаться ею, пока живы. Жизнь не должна быть бесполезным, унылым и бледным существованием, которое влачат многие и каким она становится для меня».

«Я знаю, никто не виноват, что мир так устроен, – размышляла Каролина. – И сколько бы я не думала, как изменить его к лучшему, ничего не идет в голову. Я только чувствую: где-то что-то неправильно! Я верю, что у одиноких женщин должно быть больше возможностей найти себе занятия интереснее и полезнее, чем то, что они находят сейчас. Уверена, Бог не сердится на меня за подобные мысли, ведь я не святотатствую, не ропщу, не богохульствую и не выказываю нетерпения. Я утешаю себя тем, что Бог внимает многим жалобам и стенаниям и сострадает им, тогда как человек не хочет их слышать и только хмурится в бессильном презрении. Я говорю в «бессильном», поскольку не раз видела, как общество под страхом всеобщего презрения запрещает упоминать о своих язвах, которые не может исцелить, однако это презрение – лишь украшенный блестящей мишурой покров, скрывающий отвратительное уродство. Люди не любят, когда им напоминают о болезнях, которые они не хотят или не могут излечить сами. Подобное напоминание заставляет их ощущать собственную беспомощность или, что еще хуже, вынуждает предпринимать неприятные усилия, нарушает мирное течение жизни и порождает недовольство собой.

Бедные старые девы, как и бездомные, безработные бедняки, не должны просить для себя какого-то места или занятия в этом мире – такие просьбы тревожат богатых и счастливых, волнуют родителей. Взгляните на девушек из многочисленных семейств по соседству, всех этих Армитеджей, Бертуислов, Сайксов и прочих. Братья этих девиц заняты делами или служат, у каждого есть какое-либо занятие. А что же сестры? Им нечем заняться, кроме как работой по дому или шитьем, из всех земных удовольствий у них только бесполезные визиты, и нет никакой надежды, что дальнейшая жизнь будет лучше. Эта беспросветность подрывает их здоровье. Они всегда прихварывают, а их кругозор поразительно узок и ограничен. Самое заветное желание, единственная цель в жизни каждой из них – выйти замуж, но большинству из них не суждено пойти под венец, и они умрут так же, как живут. Все они плетут интриги, соперничают, наряжаются, стараясь заполучить подходящего жениха, а мужчины смеются на ними, отворачиваются от них и совсем не ценят. Джентльмены считают – я сама много раз слышала, как они говорят это с глумливой насмешкой, – что рынок невест переполнен. Отцы повторяют то же самое, злятся, видя уловки своих дочерей, и велят тем сидеть дома. А что им делать дома? Спросите отцов, и они ответят: шить и стряпать. Дочери должны заниматься только этим и ничем более, каждый день и без единой жалобы, как будто у них никаких задатков и способностей к чему-либо иному. Однако придерживаться подобных принципов так же неразумно, как утверждать, будто сами отцы способны лишь на то, чтобы поглощать приготовленную дочерьми еду и носить сшитую ими одежду. Неужели сами мужчины смогли бы так существовать? Разве не было бы им тоскливо? Да они бы обезумели, особенно если бы не видели надежды избавиться от этой тоски, а за малейшее проявление недовольства слышали одни упреки!

Мужчины называют нас слабым полом и часто ставят нам в пример Лукрецию, которая до полуночи пряла вместе со своими служанками, или «добродетельную жену» из Притчей Соломоновых. Ну, не знаю. Лукреция, конечно, была достойнейшей из женщин, вроде моей кузины, Гортензии Мур, но не давала житья своим служанкам. Не хотела бы я быть одной из них! Будь ее воля, Гортензия тоже бы заставляла меня и Сару работать до полуночи, но мы бы, наверное, этого не выдержали.

«Добродетельная жена» вставала еще затемно и, как говорит миссис Сайкс, завтракала в час ночи, но она не только пряла и раздавала пищу в доме своем, но и владела мастерской – делала покрывала и продавала их; была помещицей – покупала угодья и сама насаждала виноградники. Эта особа умела управлять хозяйством, или, как говорят здешние матроны, была умной женщиной. В целом она гораздо приятнее Лукреции, и я уверена, что ни мистер Армитедж, ни мистер Сайкс не смогли бы превзойти ее в торговле. Да, она мне нравится. «Крепость и красота – одежда ее… Уверено в ней сердце мужа ее… Уста свои открывает с мудростью и кроткое наставление на языке ее… Встают дети и ублажают ее, встает муж и хвалит ее»[86].

О, царь Израиля, твой образец женщины достоин подражания! Но разве в наши дни мы можем быть похожими на нее? Мужчины Йоркшира, разве ваши дочери достигли таких царственных высот? Разве это вообще возможно и способны ли вы помочь в этом? Способны ли дать им поле деятельности, где они могли бы развивать и совершенствовать свои таланты? Мужчины Англии! Взгляните на своих бедных дочерей: многие угасают рядом с вами, снедаемые скоротечной чахоткой, либо, что еще хуже, становятся озлобленными старыми девами, завистливыми, злоязычными и никчемными, поскольку жизнь их – пустыня; либо, что хуже всего, унижаются до непристойного кокетства и всяческих уловок, чтобы выйти замуж и достичь того положения в обществе, коего лишена одинокая женщина. Отцы! Неужели вы не можете ничего изменить? Не все сразу, но подумайте над этим как следует, посмотрите этот вопрос как достойный самого серьезного размышления, не отмахивайтесь от него с насмешкой или малодушными оскорблениями. Вы хотите гордиться своими дочерьми, а не краснеть за них, так найдите им интересное и полезное занятие, которое вознесло бы их над кокетством, интригами и злословием. А если вы будете по-прежнему ограничивать разум ваших дочерей, то они останутся вашей обузой, а иногда и вашим позором. Просвещайте их, давайте им свободу и полезное занятие, и они станут вашими самыми веселыми друзьями во здравии, самыми заботливыми сиделками в болезни и самой верной опорой в старости».

Глава 23. Вечер в гостях

Однажды летним днем, который Каролина провела в полном одиночестве (дядя уехал в Уиннбери), – часы этого дня, ясные, безмолвные, безоблачные и безветренные, тянулись бесконечно от самого рассвета и казались невозможно тоскливыми, словно она погибала среди безлюдных и бескрайних песков Сахары, где нет ни клочка тени, а не сидела в цветущем саду английского дома с шитьем на коленях, без устали двигая иглой, внимательно следя за работой и размышляя о самых разных вещах, – так вот, в этот день Фанни подошла к дверям, взглянула на лужайку, на цветущие клумбы и, не обнаружив хозяйки, позвала:

– Мисс Каролина!

– Да, Фанни! – послышался тихий голосок.

Он донесся из беседки, и Фанни поспешила туда. В руке у нее была записка, которую она вложила в пальцы Каролины, такие слабые, что, казалось, они не в силах удержать послание. Мисс Хелстоун не спросила, от кого оно, и, даже не взглянув, уронила в складки своего шитья.

– Это принес Гарри, сын Джо Скотта, – сообщила Фанни.

Девушка не была волшебницей и не знала заклинаний, однако ее слова произвели на молодую хозяйку почти магическое действие: она оживилась, подняла голову и устремила на Фанни совсем не грустный, а бодрый вопрошающий взгляд.