Каролине нравилось слушать свою спутницу, и это почтительное внимание, восторженное, но ненавязчивое, нашло отклик в душе миссис Прайер, оживило черты пожилой дамы. Наверное, она, некрасивая и малообщительная, редко встречала в тех, кого могла бы полюбить, такую искреннюю симпатию и обожание. Вне всякого сомнения, ее радовало то, что юная девушка, к которой она сама, судя по оживленному выражению лица и глаз, испытывала нежное расположение, относится к ней как к наставнице и другу.

Миссис Прайер наклонилась к Каролине, отвела с ее лба светло-каштановый завиток, выбившийся из прически, и произнесла с чуть большей участливостью, чем обычно себе позволяла:

– Надеюсь, этот ласковый ветерок с холмов пойдет вам на пользу, Каролина. Мне бы хотелось увидеть румянец на ваших щеках, но, может, вы всегда так бледны?

– Раньше у меня были румяные щеки, – с улыбкой ответила мисс Хелстоун. – Помню, пару лет назад на меня из зеркала смотрело совсем другое лицо, круглое и розовое. Впрочем, в юности, – добавила эта восемнадцатилетняя девушка, – все мы легкомысленны и считаем, будто жизнь полна радости.

– Неужели в вашем возрасте вы уже тревожитесь о будущем? – удивилась миссис Прайер, с трудом преодолевая мучительную застенчивость, которая даже сейчас не позволяла ей открыто интересоваться чужими тайнами. – Не надо! Пусть завтрашний день сам позаботится о себе.

– Истинная правда, дорогая миссис Прайер, будущее меня совсем не волнует. Порой печали дня нынешнего столь тяжелы, что я мечтаю от них избавиться.

– Эти… печали дня нынешнего… ваш дядя, возможно, не… вам трудно понять… он не ценит…

Миссис Прайер не закончила свою бессвязную речь: у нее не хватило духу спросить, не слишком ли строг мистер Хелстоун к своей племяннице, однако Каролина все поняла.

– Дело вовсе не в этом! – восклинула она. – Мы с дядей прекрасно ладим и никогда не ссоримся, да и слишком строгим его не назовешь: он меня не ругает. Порой мне хочется, чтобы хоть одна живая душа любила меня, но не могу сказать, что страдаю от дядиной холодности. В детстве мне не хватало внимания, лишь слуги были добры со мной, однако к равнодушию людей со временем привыкаешь и начинаешь относиться к ним безразлично. Дядя не слишком жалует женский пол и любезен только с теми дамами, которых встречает в обществе. Он не изменится, да я и не хочу, чтобы дядя менялся. Если бы он вдруг стал со мной ласков, я бы удивилась и испугалась. Но знаете, миссис Прайер, дома я не живу, а прозябаю. Проходят дни и часы, я постоянно занята, только разве это жизнь? Я просто влачу безрадостное существование. С тех пор как вы с мисс Килдар приехали сюда, я стала… я чуть было не сказала «счастливее», но это не так.

Каролина замолчала.

– Отчего же? Разве вы не любите мисс Килдар?

– Очень люблю. Я люблю Шерли и восхищаюсь ею, но нынешние обстоятельства крайне мучительны для меня. Не могу объяснить причину, но я бы с радостью отсюда уехала и все забыла.

– Когда-то вы говорили мне, что хотите стать гувернанткой, и, если помните, я не одобрила вашу идею. Почти всю свою жизнь я прослужила гувернанткой и считаю, что мне повезло встретить мисс Килдар. Я легко справлялась со своими обязанностями благодаря ее талантам и доброму нраву, однако в молодости, до того как вышла замуж, мне довелось перенести немало тяжких испытаний. Я бы не хотела, чтобы на вашу долю выпало нечто подобное. Мне пришлось работать в семье с высокими претензиями. Все члены того семейства считали, что они, будучи аристократами, умом превосходят остальных людей и являются «кладезем христианских добродетелей», и что они духовно преобразились, а их разум необыкновенно дисциплинирован. Мне сразу дали понять, что я им «не ровня», и нечего рассчитывать на их «благорасположение». Они считали меня «обузой и помехой», и даже не скрывали этого. Вскоре я обнаружила, что мужчины относятся ко мне как к «падшей женщине», кому «не следует оказывать знаки внимания как дамам из общества», и которой «хватает наглости вечно путаться под ногами». Женщины, в свою очередь, считали меня «занудой», а слуги открыто презирали, хотя я до сих пор не знаю, за что. Мне говорили, что «как бы ни любили меня мои подопечные и какую бы глубокую привязанность к ним ни испытывала я, мы никогда не станем друзьями». Мне намекали, что я «должна жить одна и никогда не пересекать невидимую, но определенную грань между мной и моими нанимателями». В их доме я вела замкнутую и тяжелую жизнь, лишенную радости. Ужасная подавленность и всепоглощающее чувство одиночества и бесприютности, вызванное подобным отношением, не могли не сказаться на моем здоровье, и я заболела. Хозяйка дома лишь холодно заметила, что я просто «жертва уязвленного тщеславия». Намекнула, что если я не попытаюсь усмирить «богопротивное недовольство», не перестану «роптать против божественного предназначения» и не научусь принимать свое положение с должным смирением, мой разум «разобьется о скалу болезненного самомнения», и я скорее всего умру в лечебнице для душевнобольных. Я ничего не ответила миссис Хардман – возражения ни к чему бы не привели, – но однажды высказала свои мысли ее старшей дочери, и та признала, что в положении гувернантки есть свои трудности. «Конечно, гувернанткам приходится порой нелегко, но так и должно быть!» – заявила она с таким важным видом, что я до сих пор вспоминаю об этом с усмешкой. По мнению мисс Хардман, гувернантки всегда должны держаться изолированно, и она не видит причины и не имеет желания что-либо менять, поскольку это противоречит английским привычкам и традициям. «Это единственное средство сохранять дистанцию, как того требуют порядки и устои приличного английского дома», – добавила она.

Помню, я только вздохнула, когда мисс Хардман поднялась, чтобы выйти, однако она услышала мой вздох, повернулась и сурово добавила: «Мисс Грей, вы в полной мере унаследовали худший грех падшей души – грех гордыни. Вы горды и неблагодарны. Мама платит вам хорошее жалованье, и будь у вас хоть капля здравого смысла, вы бы с благодарностью смирились со своими обязанностями, какими бы скучными и утомительными они ни являлись, ведь за них вам щедро платят».

Моя милая мисс Хардман была необычайно здравомыслящей юной леди выдающихся способностей. Знаете, аристократы действительно принадлежат к высшему классу, который значительно превосходит все остальные в физическом, умственном и моральном отношении. Как истинная тори, я готова это признать. Не могу передать, каким тоном и с каким достоинством мисс Хардман высказала мне свое мнение, однако она была довольно-таки эгоистичной особой. Не хочется говорить плохо о тех, чье положение выше моего, но мисс Хардман была эгоисткой.

Миссис Прайер помолчала и продолжила:

– Помню еще одно высказывание мисс Хардман, которое она произносила с высокомерным видом. «Нам нужно, чтобы наши отцы совершали экстравагантные, ошибочные и безрассудные поступки, даже в некотором роде преступные, дабы засеять поле, с какого мы собираем урожай гувернанток. Даже хорошо образованным дочерям торговцев и ремесленников всегда не хватает породы и воспитания, и потому они не достойны жить в наших домах или приглядывать за нашими детьми. Мы предпочитаем поручить заботу о своем потомстве тем, чье рождение и тонкость воспитания хотя бы немного соотносятся с нашими собственными».

– Вероятно, эта мисс Хардман ставила себя выше остальных людей, раз считала, что для ее удобства необходимы их беды и даже преступления, – заметила Каролина. – Вы говорите, что она была набожной. Ее вера похожа на веру того фарисея, который благодарил Бога за то, что он не таков, как прочие люди, а тем паче мытари.

– Милая моя Каролина, не будем об этом. Меньше всего мне хочется пробудить в вашей душе недовольство своей судьбой или зависть и презрение к тем, кто выше вас. Безоговорочное повиновение властям, глубокое почтение к тем, кто лучше нас – а к ним я отношу и людей из высших сословий, – совершенно необходимы для блага любого общества. Я лишь хотела сказать, что вам, дорогая, лучше не пытаться стать гувернанткой. Трудности подобной службы будут слишком обременительны для вашего здоровья. Я бы не произнесла ни одного неуважительного слова о миссис или мисс Хардман, однако, вспоминая собственный опыт, хорошо понимаю, что вам придется несладко, попади вы в услужение к таким людям. Поначалу вы будете мужественно выносить тяготы судьбы, но вскоре затоскуете, ослабеете и не сможете справляться с работой. Вы вернетесь домой – если к тому времени у вас еще останется дом! – совершенно сломленной. А потом годы потянутся тоскливой чередой, и только сама страдалица да ее друзья будут знать, как тяжело и мучительно их бремя. Закончится все чахоткой или старческой немощью, которая и завершит последнюю главу этой печальной повести. Такова история многих жизней, и мне не хотелось бы, чтобы вы ее повторили. А теперь, дорогая, если не возражаете, давайте пойдем дальше.

Они встали и побрели по заросшему травой уступу над краем оврага.

– Дорогая моя, – произнесла миссис Прайер. Она явно смущалась и потому говорила отрывисто и бессвязно. – Девушки, особенно те, кого природа не обделила… обычно… часто… мечтают… надеются… выйти… стремятся к замужеству… конечной цели своих мечтаний…

Миссис Прайер замолчала. Каролина поспешила ей на помощь, выказав больше самообладания и мужества, чем должна была при упоминании столь деликатной темы.

– Конечно, и это вполне естественно, – сказала она с уверенностью, которая весьма удивила миссис Прайер. – Девушки мечтают о замужестве с любимым человеком как о самой прекрасной участи, которую только может уготовит судьба. Неужели они заблуждаются?