— Что видите?

— Пожарище, — пожал плечами Форадо.

— Лефкия! Там Лефкия, там Лефкия, там Лефкия, — помахал рукой в разные стороны Хугбранд. — Мы уже в Лефкии, мы захватили ее кусок. Мы убили медведя! Осталось снять шкуру.

Дёт бросил взгляд на Армин-Апэна, и блондин едва заметно кивнул. Речь получилась простоватой, но неплохой, поэтому наемники зашевелились быстрее, хоть ничего и не сказали. На марше настроение пошло в рост: вместо того, чтобы стоять у сожженного леса, «Стальные братья» шли вперед.

Какое-то время Хугбранд шел с наемниками, потом положился на Ражани и вернулся к барону.

— Боишься за мою жизнь? — усмехнулся Дитрих.

— Работа такая, — кивнул Хугбранд.

— Верно, я за это тебе плачу. Но не забывай о моей удаче.

— Это говорит мне тот, кого едва не убили. И лошадь уже четвертая на моей памяти.

Первую лошадь съели в горах. Вторую Дитрих спешно купил в Голубином Соборе, на третьей приехал в лагерь — она погибла в пожаре. Сейчас барон сидел уже на четвертой. Она была получше той, второй, но не дотягивала до первой или третьей.

— Меня зовут Дитрих Удачливый, но удача — штука непростая, Брандо. Она извивается, как змея. Может, удача в том, что у вражеского лучника дрогнут руки — и стрела пройдет мимо. Знаешь, как я это называю? Чистая удача. Ты никак на нее не влияешь. Стрела может не попасть в тебя, потому что по какой-то причине ты неожиданно повернешься. Знаешь, поправить стремена или ножны, а может, сраку почесать. Это твоя удача — ведь ты же это сам сделал, да? Но все еще случайность.

— А если нет? Чутье, опыт.

— А если да? Если случайность? — вновь усмехнулся Дитрих. — Кто-то говорит, что удача — это замутненный опыт. Он у тебя есть, но пользоваться, как полагается, не умеешь. Продолжим, Брандо. Не будем брать третью сторону, кто-то же мог оказаться между тобой и стрелком случайно, так? Давай лучше другую ситуацию: тебя закрыл щитом личный боец.

Хугбранд улыбнулся.

— Если выбрал хорошего бойца, он справился со своей работой — какая же это удача?

— Брандо, сколько всего случилось, сколько случайностей произошло, чтобы ты попал ко мне в руки, а? Жизнь — это череда случайностей. Когда эта череда чаще выстраивается хорошо, чем плохо — это и есть удача.

— Сложно не согласиться. Согласиться тоже сложно.

— А говорить ты умеешь, по тебе не скажешь. С ораторами, что ли, пересекался? Так вот, есть и другая удача. Например, лучник не сможет сделать второй выстрел. Стрела попадет в стык колец кольчуги. Допустим, тебя даже ранят — ты сможешь быстро найти хорошего лекаря. Все это удача. И ее нельзя контролировать. Я — Дитрих Удачливый. Я не могу сказать: «В этом бою стрела в меня не попадет из-за удачи!». Но я могу быть уверен, что выживу. Спроси у Брюнета, он со мной давно.

Брюнет, который почти всегда молчал, повернулся и кивнул.

— Десятки раз видел. Удачливый он.

— Вот видишь, Брандо?

Отвечать на это Хугбранд не стал. Удача — это всего лишь удача. Одной ее никогда не будет достаточно.

Уже к вечеру показался новый лагерь — войска наконец-то объединились. Раскупив ткань у торговцев, пехота поставила шатры и палатки, поужинала и завалилась спать.

Проснулся Хугбранд от пронзительного звука рога. Это не было нападение: рогом кого-то приветствовали.

Многие проснулись. На всякий случай Хугбранд нашел Дитриха, который успел начистить броню и вывести лошадь. По лицу барона сразу было ясно: в лагерь приехал серьезный гость.

Десять кавалеристов, закованных в броню, ехали следом за своим командиром. Четверо держали голубые знамена с рисунком двух мечей крест-накрест на них. Командир кавалеристов отличался от остальных. На нем не было шлема, поножей и наручей — только нагрудник с зеленоватым отливом. На каждом боку командира висело по сабле — и больше никакого оружия. Взгляд Хугбранда всегда был направлен на тело и снаряжение, поэтому на лицо дёт взглянул в последнюю очередь, чтобы почувствовать, как по телу пробегают мурашки.

Это был Геро Боерожденный собственной персоной. Его лицо Хугбранд видел лишь однажды, когда герцог Альцена отдал мальчика в поместье Зиннхайм. Тогда Геро снял шлем, и Хугбранд навсегда запомнил вытянутое лицо с веселой усмешкой, такой, которая частенько сияет на лицах опытных рубак. Но самой яркой во всех смыслах чертой герцога были его волосы.

Таких Хугбранд никогда не видел, поэтому цвет казался ненастоящим. Волосы Геро были черными, но местами проглядывали красные пряди, будто герцога кто-то облапал по голове ладонью, вымазанной краской.