Вторая печать была сложнее. Я начертил контур рассеивания, заставляя воздух вокруг костра вибрировать. Дым, едва поднявшись, распадался на невидимые атомы, а запах жареного мяса купировался в радиусе трех метров. Снаружи это выглядело легким дрожанием воздуха от жары.

Мясо зашипело на углях. Запах был… терпимым. Немного напоминал курицу, если бы эту курицу мариновали в старой резине и мане.

— «Ну что, Артур, приятного аппетита», — подумал я, вонзая зубы в горячую плоть. — «Вчера ты летал над океаном и смотрел на левиафанов, а сегодня жрешь гадюку в пыли. Карьерный рост налицо».

Энергия начала возвращаться. Тихая сытая теплота разлилась по жилам, кости перестали ныть. Я ел быстро, жадно, прислушиваясь к каждому шороху снаружи. Африка не прощает медлительности. Доев, я засыпал костер песком и на мгновение замер. След был потерян вчера, но солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы подсветить каждую царапину на камнях. Пора возвращаться к работе. Фарид сам себя не спасет.

Сытость принесла не только тепло, но и ту самую ледяную сосредоточенность, которой мне так не хватало ночью. Змеиное мясо переваривалось тяжело, заставляя желудок глухо урчать, но зато пальцы перестали дрожать, а зрение обрело ту бритвенную резкость, которая бывает только у хищника перед броском.

Я вернулся на базальтовое плато. Сейчас, при свете беспощадного африканского солнца, вчерашняя «непреодолимая преграда» выглядела как плохо пропечатанная карта. Ночное фиаско с инфракрасным зрением теперь казалось мне досадной ошибкой дилетанта. Базальт больше не слепил меня тепловыми пятнами — теперь он выдавал своих гостей через мелочи, которые не спрячешь никакой темнотой и свежей пылью.

Я опустился на корточки, касаясь ладонью серого камня. Вот она, физика в чистом виде. Камень не лжет. Лгут только чувства. На пыльных участках между скальными выходами след Фарида читался как свежая газета. Борозда от его ног стала четче — здесь его волокли двое, причем правый явно припадал на заднюю конечность, оставляя более глубокий рваный отпечаток когтей. Я нашел место, где они остановились на отдых: несколько перевернутых камней, под которыми почва была еще чуть влажной, не успев просохнуть под утренним жаром. Царапина на валуне — здесь задели Фарида, когда перетаскивали через выступ. Короткий обрывок ткани… мой навигатор всё еще был в своих обносках. Это ни о чем не говорило, кроме того, что его не съели по дороге.

Я двигался быстро, но бесшумно, используя длинные тени от скал как естественное укрытие. Мой новый организм работал идеально: я чувствовал, как энергия кристалла распределилась по мышцам, гася инерцию и позволяя замирать на месте в ту же секунду, когда инстинкт подавал сигнал тревоги.

Плато закончилось внезапно. Я буквально влип в землю, когда почва под руками сменилась краем обрыва. Каньон. Огромная, изрезанная эрозией рана на теле Африки. Стены уходили вниз метров на семьдесят, образуя естественную чашу, защищенную от ветров саванны. И там, на дне, расположился лагерь.

Я медленно, по миллиметру, выдвинул голову из-за прикрытия колючего кустарника. Мои ноздри мгновенно уловили запах: сера, гнилое мясо, дым от навоза и тот самый мускусный аромат чешуи. На первый взгляд — типичная стоянка примитивных аборигенов. Кривые хижины, сплетенные из веток и обтянутые вонючими шкурами местных тварей, лепились к стенам каньона. Грязь, кости, копошащиеся в пыли существа — всё это выглядело жалко и убого. Дикари как они есть.

Но в центре этой помойки стояло нечто, выбивающееся из общей картины. Огромный шатер. По форме — классический вигвам, но размером с трехэтажный дом. В отличие от остальных халуп, собранных из мусора и палок, этот был поставлен добротно, почти профессионально. Тент из качественно выделанной темной кожи был туго натянут на массивные каркасные шесты. Вход украшали костяные тотемы, на которых поблескивали не просто камни, а осколки магических кристаллов.

— «Хороший вкус для ящерицы», — пронеслась едкая мысль. — «Либо у них здесь живет вождь-эстет, либо этот „индеец“ видел наши старые фильмы и решил покосплеить Чингачгука. Уровень исполнения этого шатра намекает на наличие в этой дыре кого-то, чей интеллект выше, чем у табуретки».

Я замер. Чтобы понять, с кем имею дело, мне нужно было время. Я превратился в часть скалы, замедлив дыхание и пульс. Час следовал за часом. Солнце медленно ползло по небу, превращая каньон в раскаленную духовку. Я наблюдал.

В этом деле нельзя торопиться. Нужно понять ритм жизни поселения, прежде чем соваться внутрь. За четыре часа неподвижного наблюдения я составил примерную «перепись населения». Из хижин то выходили, то входили разные особи. Я методично пересчитывал каждую голову, каждый хвост.

Видимых существ оказалось сорок шесть. Из них — пятнадцать взрослых самцов. Пятеро постоянно торчали у входа в центральный шатер — охрана. Вооружены костяными копьями с наконечниками из обсидиана. Двигаются плавно, без лишней суеты. Еще десяток мужиков занимались тяжелой работой: разделывали туши, таскали корзины.

Женских особей я насчитал двадцать три. Они были заняты бытом, но в их движениях проскальзывала та же хищная грация. Детей было немного — всего восемь мелких чешуйчатых гаденышей.

— «Математика — штука упрямая», — цинично констатировал мой разум. — «Двадцать три самки и всего пятнадцать самцов в лагере? Плюс всего восемь детей. Это не сходится. Смертность здесь явно не такая высокая, чтобы оправдать такой перекос. Значит, часть жителей сейчас отсутствует. Основные силы — охотники и воины — либо на задании, либо прочесывают периметр. Общее число ящеролюдов в этом клане может легко переваливать за сотню. А сотня вооруженных тварей — это проблема, которую я не решу простым наскоком».