Потому что я в этой теме вообще не шарю. И мне нужно немного времени, чтобы разобраться. А вопросов просто тьма!

Её обморок меня напугал. Как это может сказаться на её сердце теперь?

Рус поехал за нами следом. И теперь мы торчим с ним в приёмном покое уже два часа, пока Кате делают МРТ и ещё что-то там.

Спасибо Лёхе! Связи его матери в больнице очень помогли, и Катюшку обследуют без всяких проблем и очередей.

— Родокам надо всё же позвонить, — изрекает Ветер, вертя в руке телефон.

— Нет. Я обещал Кате пока не звонить.

— Ну я-то ничего не обещал, — заявляет он.

Но увидев моё недовольное лицо, затыкается и никому не звонит.

В коридоре появляется врач, который осматривал Катю. Мы с Русланом сразу вскакиваем и подлетаем к нему.

Глеб Викторович Бондарев — главврач этой больницы и друг семьи Тэна. Ко всему прочему он ещё и хирург-кардиолог. Очень полезное знакомство!

Насчёт Катиного порока он уже в курсе. Осмотрев Катю, настоял на общем анализе крови, биохимическом анализе и УЗИ шеи, чтобы проверить сосуды.

— Как она? — с нетерпеливым ожиданием смотрю на него.

Хмурится.

Бл*… Плохой знак.

— В каком возрасте у Кати обнаружили ВПС?

— Что? — теряюсь я.

А вот Рус не теряется.

— С рождения, — отвечает Бондареву, а мне разжёвывает: — ВПС — врождённый порок сердца.

— Ясно, — смутившись, выдыхаю я. И вновь смотрю в глаза врачу. — Как она?

— МРТ не выявила никаких патологических процессов. Иными словами — сотрясения у Кати нет.

Фух… Значит, нет сотрясения. Это ведь хорошо, да?

— Но… — продолжает Бондарев. — Сам обморок смущает. В крови низкий уровень гемоглобина, это может быть следствием анемии.

— Что это значит?

— Никаких диагнозов я пока не ставлю, — говорит врач. — Катя подписала согласие на мониторинг и останется на ближайшие сутки здесь. Вы можете зайти к ней в палату.

Переглядываемся с Русом, провожаем Бондарева взглядами.

— А в какой она палате? — запоздало спрашивает Ветер.

Хороший, блин, вопрос…

Долго выясняем, куда положили Катю. Наконец поднимаемся на третий этаж в кардиологию. Тут, походу, одни пенсионеры лежат. Находим женскую палату, я стучу в дверь и через несколько секунд заглядываю. Катюшку вижу сразу. Она сидит на кровати, подтянув колени к груди, и грустно смотрит в окно.

— Можно? — спрашиваю я, покосившись на других пациенток.

— Да вроде все одеты, — хихикает какая-то женщина средних лет.

Ветер, конечно, заходит вслед за мной. Увидев нас, Катя оживляется и даже пытается улыбаться. Правда, глаза у неё остаются грустными.

— С этой штукой похожу до завтра, и всё, — стучит пальчиком себе по груди.

Там, под кофтой, какой-то аппарат. Наверное, это и есть мониторинг.

Сажусь на край кровати, протягиваю руки, и она вкладывает в них свои прохладные пальчики.

— Напугала меня, — голос срывается на хрип.

Сегодня мне показалось, что я теряю её. Нет. Даже не так. Сегодня я понял, что в любой момент могу её потерять. Так страшно стало… Жутко. Не передать словами.

— Ты давай, лежи тут столько, сколько потребуется, поняла? — говорю с напускной строгостью.

— Маме надо позвонить, — поверх моего плеча Катя смотрит на Руслана. — Не говори ей про то, что в меня попал мяч.

— Не скажу. Придумаю что-нибудь, — отзывается Ветер. — Ладно… Я в коридоре подожду.

Слышу его шаги, потом скрипит дверь. Оборачиваюсь. Ветер вышел.

Катя кладёт ладонь на мою щеку и поворачивает к себе моё лицо. Её взгляд меняется, теперь девушка выглядит взволнованной. Начинает сбивчиво шептать:

— Глеб Викторович сказал, что у меня может быть анемия, Макар. Анемия. Слабость, бледный цвет кожи, боли в груди. Но анемия лечится. Это не порок… Не порок, о котором мне девятнадцать лет твердит мать. Что, если она мне врала? Или ошибалась? Нет… Ну как с таким можно ошибаться? Я же обследование каждый год прохожу.

Не понимаю ни хрена!

— Катюш… Кать! — обхватываю её лицо ладонями, прерывая этот сумбурный лепет. — Катюш, объясни, пожалуйста. Бондарев сказал тебе, что твоё сердце здорово?

— Не сказал, — выдыхает она. — Но может сказать после мониторинга. Точнее, он хочет проверить работу моего сердца. Я, наверное, очень глупая, раз напридумывала себе всё это, да?

Она хлопает ресницами, смахивая выступившие слезинки.

— Глеб Викторович не обнадёживал меня, а я зачем-то обнадёжилась.