Что будто не дерзает произнесть

Трепещущая преисподня

Святого имени господня.

Раз, доказательства в самом писаньи есть,

Что в старину и черт умел найти дорогу

На небеса и представлялся богу;

А во-вторых,

В его же имя извергов святых,

Свирепых, бешеных, кровавых суеверов

И очень искренних, совсем не лицемеров,

Воспламеняет кто? Ужель еще не мы?

Так! мною обуян поклонник Магомета;

Да это пустяки: ученье даже света,

Пожалуй, превращу в ученье адской тьмы.

Чтобы расширить царство слез и бедства

И насадить повсюду смерть и грех,

Не презрю никакого средства:

Безверье и сарказм, иронию и смех

Употребляю с светским человеком;

А с турком-варваром, а с полудиким греком

Стихами говорю из их священных книг.

Но кровь пора унять: настал желанный миг;

Ижорский! на твою растерзанную душу

С победным хохотом отчаянье обрушу

И — размозжу ее!

(Ижорскому, который между тем очнулся) Ты насмерть ранен.

Ижорский Так;

Я приближение студеной смерти чую:

Но ты, чего ты хочешь, злой призрак?

Кикимора Ты жизнь провел примерную, благую:

Желаю слушать исповедь твою.

Ижорский Лукавый, черный дух! меня ты не встревожишь:

Вот господа тебе в свидетели даю,

Я осудил себя, и строже, чем ты можешь, —

Так! я сгубил себя; без чуда я навек

Погибнул, но мне голос сердца рек:

«Есть чудеса!» — Пускай же человек

Не в силах сам собой делами покаянья

Достигнуть выкупа от вечного страданья,

Ужель и всемогущий изнемог?

Ты повторяешь: «Грозный бог

Послабник ли грехам? — он справедлив и строг!»

Благ он и справедлив, — мы рук его творенья,

Просились в жизнь не мы из недр небытия,

И вот, хотя душа моя

Вся тает, вся дрожит, а детски верю я

Святому таинству христова заступленья;

Увы мне! мерзостен я самому себе,

Но весь я предаюсь твоей благой судьбе,

Тоскую и прошусь, мой господи! к тебе:

Нет! и меня же ты не создал на мученья,

Ты, ради сына, слух склонил к моей мольбе,

И вот же, вот послы любви и примиренья!

В мерцании луны

С небесной вышины

Два ангела слетают;

Их лик блажен и тих,

Венцы на челах их,

Одежды их сияют;

В их взорах свет,

В чертах их нет

Ни даже следа гнева.

Маня, летят,

Летя, манят

И юноша и дева!

Блаженный час!

Вновь вижу вас,

Привету милых внемлю:

Зовет отец!

Иду — конец!

Я бросил грех и землю!

Лучи месяца освещают два прекрасных призрака, похожих на Лидию и Веснова; Кикимора, постепенно бледнея, исчезает от их чистого сияния. Ижорский умирает, простирая к ним руки. 1826 — 1841