Памятуя, что Ви замечал его взгляды, Иннидис отвернулся, сел на табурет и пододвинул к себе медный таз с чистой водой — вроде как вымыть руки. Чтобы не смотреть, как юноша станет одеваться, а перед этим снимать набедренную повязку…

— Что за статуя?.. — рассеянно спросил он.

— Мне было лет десять, когда её привезли во дворец. Царевна Аззира мне её показала.

— Царица? — уточнил Иннидис, по-прежнему упорно не глядя на Ви, но слыша шелест его одежды.

— Это сейчас. А тогда она ещё была царевной.

— Ну да, конечно. — Он всё никак не мог привыкнуть к мысли, что Вильдэрин чуть ли не через день виделся и говорил с людьми, ради минутной встречи с которыми Иннидису пришлось бы месяцами обивать пороги придворных вельмож или чиновников. — И что же с ней было, с этой статуей?

— Не сочти меня безумным, господин, но я часто с ней разговаривал. Тогда, в детстве. Не то чтобы я совсем ни с кем не мог поговорить, кроме неё… Нет, я мог. У меня был Иниас, была Рэме, и ещё Камирин… Но всё равно с ними я не всегда мог обсудить всё что хотел. Да и не больно-то нам позволяли откровенничать друг с другом. Мы, конечно, обходили этот запрет, но всё-таки нельзя сказать, чтобы он совсем на нас не действовал. Зато когда я садился возле него, то делился с ним всеми чувствами и мыслями. Особенно когда было грустно или не по себе. И разговоры с ним всегда мне очень помогали. И я же хотел, чтобы он точно меня понял, вот и старался выражать всё искренне и доходчиво. Наверное, тогда и привык к этому.

— Он? Это была статуя какого-то бога?

— Нет, это был обычный, хотя и очень красивый юноша, вовсе не бог. И я придумал для себя, что он мой старший брат. Вот ведь, — Вильдэрин тихо хохотнул, — похоже, в детстве я вообще слишком многих себе придумал. И родителей, и брата…

— Должно быть, это была какая-то особенная скульптура, раз ты назначил её своим братом, — улыбнулся Иннидис, всё-таки взглянув наконец на парня, который как раз уже оделся и теперь просто сидел на кушетке.

— Она и правда была особенной. Хотя не все это замечали.

— Её изваял кто-то очень известный? Во дворце, я слышал, стоит множество скульптур самых именитых мастеров со всего света. И я даже сам видел парочку.

— Так и есть, господин, но кто сделал именно этого юношу, я не знаю. — Ви достал шпильки из волос, и блестящие пряди упали на плечи, снова скрыв шрам и отсутствующее ухо. — И царевна Аззира тоже не знала, как зовут того скульптора, хотя это изваяние не было древним, его изготовили уже в наши дни, а во дворец доставили по её приказу, по приказу царевны. — Он поднялся и подошёл к полке возле небольшого зеркала, положил на неё шпильки, затем повернулся к Иннидису, уже забывшему, что собирался смотреть на Ви как можно реже. — Когда я повзрослел, то попросил перенести то изваяние поближе к моим покоям. Мне тогда почти исполнилось семнадцать, и к тому времени, конечно, я уже не говорил с ним, но по-прежнему любил возле него сидеть. И уже видел, что он совсем юный. А то в детстве он всегда казался мне ужасно взрослым и будто бы знающим ответы на все вопросы, — Ви засмеялся. — Хотя он, понятно, на них не отвечал, он же был изваянием.

— Так и что же в нём всё-таки было особенного? — напряжённо спросил Иннидис. — Ты не ответил.

— Сложно так сказать, господин… Вообще-то это была статуя раба. Может, ещё и этим он меня привлёк. Хотя не только... Он, понимаешь, был словно живой. Или вот-вот готовый ожить. У него были связаны руки, но держал он их так, будто миг — и разорвёт верёвки. И поза тоже была такая… Вроде бы он на коленях, но кажется, что прямо сейчас встанет. Вот так это выглядело... — И Ви опустился на пол, встав на одно колено, а вторую ногу подогнув и поставив на мысок, так что казалось, что сейчас он ею оттолкнётся от пола и поднимется. Руки он свёл в запястьях, как если бы они были связаны, и воздел над головой, лицо и взгляд тоже были обращены вверх.

Иннидис больше не мог на это смотреть. И не стал. Дыхание сбилось, на лбу выступила испарина, и он быстро отвернулся к медному тазу с водой и принялся яростно омывать и без того уже чистые руки.

— А ещё, знаешь, у него было такое выражение лица… — Краем глаза Иннидис уловил, как Вильдэрин поднялся и встал у зеркала, глядя на своё отражение. — По нему казалось, что он не сомневается, что всё у него получится. Он был очень сильный духом, этот юноша. Это выглядело так, будто он сбросит верёвки и тут же улыбнётся победной улыбкой: мол, я же говорил. И ещё всякие мелочи были выполнены на удивление точно… хвоинки в волосах и всё такое. Уж не знаю, кто был тот скульптор, но наверняка он вложил в него душу. Думаю, тебе бы та статуя тоже понравилась, господин.

Иннидис молчал и мыл руки.

— Господин? — переспросил Ви, отворачиваясь от зеркала и поворачиваясь к нему.

Он же был настолько поглощён своим занятием и так старательно (и тщетно) пытался успокоить дыхание, что не сразу обратил внимание, что Ви тоже замолчал и молчит уже какое-то время. Потом Иннидис неловко задел рукой край таза, и тот перевернулся, вода расплескалась, медь гулко ударилась об пол. Иннидис вскочил.

— Проклятье! Чтоб тебя!.. — ругнулся он на таз и потянулся к нему, чтобы поднять.

В тот же миг пальцы Ви сомкнулись на его запястье, и от этого простого прикосновения по коже Иннидиса пробежала волна мурашек, и приятный трепет охватил всё тело. Потребовалось сделать усилие, чтобы стряхнуть с себя это сладостно-пьянящее чувство.

— Это ты?.. — прошептал ошеломлённый юноша. — Ты и есть тот скульптор... Я должен был догадаться… Я же слышал ту историю…

Иннидис посмотрел на него и столкнулся с взглядом, в котором неверие смешивалось с радостью узнавания, а восхищение почему-то с сочувствием.