Мы отошли в сторону.

– Там пять машин с ментами, - тряхнул головой Толик.
– Заметили меня, когда я был на краю оврага. Еле съебался. Блукал среди зарослей и заброшенных заводов. Порвал штаны. Посеял кепку. Отбился от своры бродячих собак. Завяз в болоте. Выбрался и позвонил Глебу.
– Толик вздохнул.
– Глеб, оказывается, знал о том, что случилось тогда на кухне, когда вы были там, ты, Влад и его сын.

– Так это сын ему и рассказал!

– Я тоже так подумал. Но Глеб уверял, что это не сын. Он не врет. Я его знаю.

– Так кто же тогда?
– изумился я.

– Трудно сказать… Возможно, Глеб что-то слышал из комнаты, хоть и был пьяный.

– Возможно, возможно…

– Ночью Глебу позвонили, - продолжал Толик, - Его сын наложил на себя руки.

– Ахуеть!

– Он наглотался таблеток. Заблевал полквартиры. Понял что таблетки просрочены или вообще не годятся и решил повеситься. Привязал ремень к крюку для люстры. Всунул голову в петлю. Оттолкнул табуретку. Но он, видишь ли, высокий, этот голубок, - и коснулся ногами пола. Думая, что смысл повешения в том, чтобы веревка перекрыла дыхание, а не — как это есть на самом деле — в переломе шейной кости, он болтался так, посинев и пытаясь оторвать ноги от пола, пока не вырвал крюк. На его шее обнаружили приличный след от ремня, а на губах — засохшую слюну.

– Это пиздец.

– Согласен. Но это еще не все! Малец был упрям, весь в своего папашу. После двух неудачных попыток любой нормальный человек на его месте одумался бы - но не этот! Он решил вскрыть себе вены. Заполз в ванну, набрал воды и начал ковырять руки тупым кухонным ножом. Как правильно резать — вдоль, а не поперек - он, конечно, тоже не знал. Кровь шла медленно, и пролежал он так несколько часов, пока не окоченел, а потом его приятель — с которым он жил и накануне разосрался — обнаружил его, преспокойненько открыв дверь квартиры своим ключом.

Мы помолчали.

Толик вспыхнул: и представляешь, эти долбоебы продолжают сидеть там, забаррикадировавшись, взяв в заложники ни в чем не повинных людей, нацепив на головы пиздаватые повязки и не жравши три дня!

Глеб перестал выходить на связь. Толик дозвонился одному из рабочих, которые заперлись в админздании вместе с профсоюзниками. Между Глебом и Владом разразился скандал, поникшим голосом сообщил рабочий. Глеб кричал об отлетевшем в мир иной сыне и о том, что это Влад во всем виноват. Довел, дескать, пацана. Влад презрительно хмыкал: и как же это я его довел? Ты знаешь как, знаешь как, паскуда, зек вонючий, ярился Глеб. Они закрылись в директорском кабинете. Вначале оттуда доносились крики и мат, возня и шум борьбы. Потом все затихло. Рабочие побаиваются туда заходить. На этом связь прервалась.

Толик набирал снова и снова. Связь обрывалась. Ближе к вечеру рабочий позвонил с другого номера. Менты штурмуют здание, прокричал он в трубку. Вначале менты думали, что у рабочих есть оружие и не решались на радикальные меры, но один из стачколомов вышел к ним: нет у них ничего, вы можете взять их голыми руками! И теперь менты выбивают двери, которые завалены мебелью, а у рабочих — нет оружия, у них вообще ничего нет, и зачем только они в это все ввязались!

– А Глеб? А Влад? Что с ними?

– Ах, да…

Когда менты начали ломиться, рабочий крикнул: шухер, пацаны, нас окружают! Глеб открыл дверь, мертвенно-бледный и спокойный. Просторным жестом пригласил рабочего в кабинет. За столом сидел Влад. Нет. Не сидел. Полулежал. Голова покоилась на сложенных, точно у прилежного школьника, руках. Могло показаться, что Влад спит. Но нифига он не спал. Трепеща от ужаса, рабочий обошел стол. Между лопаток Влада торчала длинная деревянная указка. Эту указку рабочий хорошо помнил - собирая водителей в кабинете, директор депо устанавливал белый экран, включал проектор и показывал на карте новые маршруты. В руках у директора в этот момент была именно эта указка! Под креслом расплылась лужа крови. Влад будто дремал, спрятав лицо в руках, и указка, словно какой-то ледоруб или рычаг переключения скоростей, торчала из его спины. На этом связь с рабочим оборвалась. Дозвониться ему теперь было невозможно.

День гнал к финишу.

На депо наваливался вечер.

Толик взобрался на трамвай. Часть рабочих разбрелась по территории, часть — пряталась в боксах, часть — дремала в трамвае, но на призыв Толика откликнулись все.

– Друзья!
– воскликнул Толик.
– Мы сделали все, что могли! Завтра — решающая схватка! Мы были честны с вами. Наше дело правое! Ваши товарищи из Шевченковского депо не выдержали натиск и теперь, скорей всего, в руках мусоров! Многих из вас ждет та же участь, знайте об этом! Бунт всегда вязнет в крови, либо тех, кто его развязал, либо тех, кто его подавил! А чаще всего — и тех и других вместе! Наш товарищ погиб. Его убил другой наш товарищ... Впрочем, это не важно. Еще один наш товарищ лежит в боксах с проломленной головой. Но это тоже к делу не относится… Жертвы революций всегда сумбурны! Пока не поздно, вы можете отказаться. Вы можете отречься от нас. Еще есть время. Вы еще можете спастись!

Тяжелый шум - негодования и ярости, - разлился над толпой: мы с вами, пацаны, мы с вами до конца!

Толик сглотнул. Его взгляд прояснился. Ветер трепал темно-русые локоны.

– Завтра мы продолжим борьбу за наше правое дело! Если, конечно, вы не против!

Толпа загудела: мы только за, мы не отступим!

Толик откашлялся и продолжил крепнущим голосом:

– Друзья! Я не ошибся в вас! Я знал, что наши воля и помыслы едины! Да здравствует рабочий класс! Да здравствует социальная справедливость! Да здравствует революция!