– Я дам тебе кое-что почитать. Хемингуэй. «Снега Килиманджаро».

– Это роман?

– Рассказ. Почти повесть.

– О чем там?

– Про мужчину, который умирает, и про женщину, которая рядом с ним. В двух словах не расскажешь.

– Но я еще не прочла ту, что ты мне дал в прошлый раз.

– Маркес?

– Ага.

– Как тебе?

– Прикольно. Хоть и тяжело читается. Типа фантастики.

– Магический реализм. Латиноамериканцы в нем мастера. Маркес наиболее известный из них, хотя и нельзя сказать, что лучший.

– А кто еще там есть?

– Борхес, Кортасар, Марио Варгас Льоса. Лучший, как по мне, Кортасар. Его стиль — это музыка.

– Я о таких даже не слышала… Но Маркес — он реально классный! Все эти описания, эти герои необычные, и все их приключения. Помню, о нем в школе рассказывали.

– Я думал, его запретили изучать в школах. Вместе с Набоковым.

– Точно помню! Училка говорила, он еще какую-то премию получил…

– Нобелевскую.

– А Набоков это тот, который про секс с детьми пишет?

– Что за бред! «Лолита» действительно про любовь взрослого мужчины к девочке, но там не в сексе дело. Эта книга о разрушенном детстве. Про морального урода, который изувечил жизнь ребенку.

– Мне кажется, тот, кто такое пишет, сам немного того… Типа тоже с малолетками не прочь.

– Честно говоря, у Набокова во многих его романах эта тема встречается, про малолеток и как они с кем-то трахаются.

– Вот видишь! Точно — извращенец!

– А еще был Льюис Кэролл. «Алису в стране чудес» помнишь?

– Конечно. Мультик еще такой был.

– Говорят, он умер девственником. А при жизни любил общаться с маленькими девочками. Типа дружил с ними. Фотографировал в голом виде. Но только с разрешения родителей.

– Вот урод!

– Ну в реальности-то он детей не насиловал. Намерение это одно, а действие — совсем другое.

– Короче! Хотел наверное, только не решался!

– То, что он хотел или не хотел, значения не имеет. Главное — преступления не совершал. Писатель, в сущности, выражает в текстах свои комплексы, травмы, тайные желания. По большому счету любому гению можно что-то предъявить. Обвинить в безнравственности как минимум. Но сущность человека всегда безнравственна. Потому как подспудна и неосознанна и сидит в нас с тех времен, когда не было ни морали, ни религии, ни закона. А художник — он всегда обращается к этой сущности. Если, конечно, он достаточно честен, добросовестен и талантлив. Все подлинное, идущее из глубины человеческой природы, всегда будет безнравственным. Природа не считается с рамками, установленными цивилизацией. Она глубже. Она основательней. Настоящее искусство всегда аморально. А художники — самые аморальные люди в мире. Ты всегда будешь аморален, если хочешь докопаться до сути. Очищенный от налета цивилизации человек это чистый зверь, и если хочешь познать его, нужно быть готовым заглянуть в самые темные глубины.

Она научилась сосать его член, а он научился трахать ее и сдерживаться, когда это было необходимо. Он думал… О чем он только не думал! О неприятных вещах — о мертвых собаках, как советовал один порноактер. О неприятных людях, например — ее отчиме и предполагаемом разговоре с ним. О катастрофах, войнах, увечьях. О чем он только не думал! И нужно было не смотреть на нее в этот момент, потому что все, все в ней, прикрытые глаза и влажные губы, колышущаяся грудь и пышные ягодицы, спина, продавленная длинной ложбинкой, и волосы, что падали на лицо, прилипали к влажному лбу, курчавились на тронутой румянцем шее, - все, все выталкивало его вскипевшее семя, а он хотел словить, сцапать момент, когда они, он и она, — вместе, переплелись в одночасье — и разлепились, напоив другу друга слизью и влагой наслаждения, соками своих тел, хмелем любви и страсти — одновременно, в один и тот же миг!

Он делал куннилингус и не понимал что не так, и она подсказывала, и он, наконец, нащупал этот бугорок, уздечку, как он называл это про себя, зазубринку, которую нужно дразнить языком. Мелкая дрожь била ее и разливалась по телу и он чувствовал, как сокращается влагалище, сжимая член и словно требуя, чтобы он не покидал ее, остался там, внутри. А потом — обильная влага и снова — легкость и скользкость и он двигается смело, твердо, уверенно, сокращая и растягивая время, отведенное до оргазма.

Она могла быть медсестрой или пациенткой, стыдливо раздвигающей ноги в алых чулочках, позволяющей ему, врачу-похотливцу, изучать, разглядывать, касаться губами и языком, нащупывать то, что внутри, плотное, чуть больше горошины, в глубине и немного слева, - то, что нужно, потому как — он видел, он чувствовал — она откидывает голову, выпуская непроизвольный шорох-стон, и тело ее, кожа ее вздрагивает, покрываясь нежными пупырышками.

Он мог быть охотником или бесцеремонным пассажиром, сидящим рядом с нею в воображаемом купе. Задрав юбку, она взбиралась на него, уступая его бесстыдству и настойчивости, и находила нужный ритм и амплитуду, и зубы ее оставляли цепкий, порой — кровавый след на его губах.

Они познавали друг друга и потом, когда прошли годы, когда они попробовали и увидели других, и эти другие, супруги и любовники, привнесли в их жизнь что-то иное, что-то новое, - им все-равно казалось, это лишь отпечаток, лишь повторение, лишь произвольная вариация и смелая копия того, что они познали тогда, в его квартире, когда она приходила утром, прогуливая колледж, и он, всегда свободный, всегда неприкаянный, встречал ее в халате, и они пили кофе и готовили завтрак и шли в комнату, в его постель, в их обоюдное затворничество и маленький рай, который они, сами того не ведая, обрели, беззаветно отдавая и не беспокоясь о том, что могут получить взамен.