Однако тот вдруг неожиданно легко согласился.

— Хорошо. Но сегодня уже не успею, заказов много. Завтра только, если хотите.

— Конечно, конечно, я подожду, — старик обрадовался, в торопях стал сунуть Мэту какие-то деньги, от волнения не попадая в карман, — вот, возьмите, сколько понадобится.

Во всей этой суетливой поспешности, в желании угодить человеку, согласившемуся пойти навстречу, была какая-то чистая, беззащитно искренняя наивность, нечто такое, от чего у парня тоскливо защемило в груди.

Вспомнился вдруг родной его дедушка и беззаботное босоногое детство. То время, когда жила семья небогато, но Матвею отдавали всё самое лучшее. Всплыл в памяти случай, когда дед поздно пришёл с работы, отыскал на полке последнюю, оставшуюся до зарплаты картошку. Почистил и, обжарив на сковородке, сел ужинать. И надо ж было, чтоб одуряющий запах проник в спальню к Матвею. Ему тогда было шесть. Мальчишка быстро проснулся и как был, в одной майке, бросился в кухню.

— Как пахнет, деда!

Он подошёл, в немом восхищении воззрившись на золотистые корочки нехитрой снеди.

— Садись внучок, — Дед пододвинул к столу свободную табуретку, — бери ложку и кушай.

Колечки ароматного пара предательски щекотали детские ноздри, и Матвей не смог устоять.

— А ты? — Неуверенно спросил мальчик.

— А что я? Я себе снова нажарю. Ты ешь, давай.

Дедушка посидел рядом. Рассказал внуку о том, что видел сегодня зайца в лесу, а на работе ему грозились премией. Пообещал, что вскоре пойдут они на рыбалку и сделает он Матвею из растущего за домом орешника самую длинную в деревне удочку. Гибкую, с прочным кончиком. Такую, чтобы щука, что живёт под чёрной корягой в глубокой заводи, уж точно случилась пойманной.

Но картофеля дед в тот раз себе не нажарил. Не было больше в доме картофеля. Отправился спать, как есть, потому, как с утра снова надо было идти на работу...

И сейчас, спустя много лет Матвею вдруг стало необъяснимо жалко одинокого старика в тесной квартирке со сломанным от древности унитазом. Захотелось сказать ему что-то приободряющее и хоть, сколько можно помочь.

— Потом. — Он отодвинул руку с деньгами, — я завтра... приду.

Ком в горле не дал сказать что-либо ещё. Стараясь, чтобы старик не заметил, Мэт направился к выходу, проглатывая на ходу невесть откуда взявшуюся сентиментальность.

На завтра парень вернулся. Перебрал старику унитаз, заменил вентиль на входе, и (увлёкшись внезапно нахлынувшим желанием добрых дел) перепаял на пластик всю разводку воды в старой квартире. Деньги взял лишь за потраченные на ремонт материалы и как Александр Евгеньевич не настаивал, на большую сумму не согласился.

А потом, как-то неожиданно они стали видеться. Матвей (когда работал в этом районе) заходил к старику поинтересоваться, не течёт ли новая линия. А тот к приходу гостя всегда заваривал чаю. Удивительно, кстати, душистого и какого-то по-домашнему вкусного. В уютной обстановке мужчины могли общаться часами. Обсуждать новости, взгляды на жизнь и, конечно же, книги. Разговор о них зашёл сам собой как-то, когда в один из дней, Мэт узнал, что старику не чужда среда литераторов.

— Так вы писатель?! — искренне изумился Матвей. — Подождите, а как ваша фамилия?

Александр Евгеньевич пригладил съехавшую на лоб прядь волос.

— Какое там, писатель. Скажете тоже. Сегодня, чтоб быть писателем уйма денег потребуется. Выходит по нынешним меркам, бумагомаратель скорее. Писал то я в прошлом.

— Погодите-ка, — Матвей стал припоминать данные наряда-заказа. — Вы ведь Маротов? Хотя нет. Не Маротов. Матвеев? М-м-м. Впрочем, тоже нет. Милонов, кажется?

— Молодой человек, фамилия моя ничего вам уже не расскажет. Слишком я древний, для вашего возраста. Таких сегодня уже не читают, — старик беспомощно развёл руки в стороны, словно почувствовал при этом свою вину.

— Что-то мне подсказывает, те, кого сегодня читают, даже в подмётки вам не годятся, — Мэт поставил на стол пустую чашку.

— Ну, так уж и в подмётки, — лучистые глаза старика засветились довольным блеском, — признаюсь, почитываю ещё иногда авторов. Очень даже неплохо у некоторых получается.

Матвей посмотрел на оставшееся в широкой вазе печенье. Манящее поджаристыми краями, оно взывало протянуть вперёд руку и съесть ещё, как минимум, парочку. Однако с другой стороны руку держала совесть. Вооружившись фразой: "Ты что, проглот, обожрать старика решил?" та удерживала ладонь железной хваткой. Неизвестно, как долго продлилось бы противостояние, и кто бы победил в молчаливой дуэли, но тут хозяин сам пододвинул Мэту печенье.

— Не отпущу, пока всё не съедите.

— Тогда вместе с вами.