Прислушался… Верно! Это на террасе.

Бросаюсь туда, распахиваю дверь — так и есть. Ур-а-а! Воробышек мой вернулся.

— Жив-жив?

— Живой, живой! А ты как? Лети скорее в комнату.

Воробышек не заставил себя долго ждать, влетел в кухню, оттуда в комнату и уселся на антенне.

Я сразу выгнал Ваську, поискал дощечку, но её не было — наверно, мама уже успела выбросить. Тогда я схватил кусок хлеба и накрошил прямо на полу.

— Ешь, воробьюшка, ешь, мой хороший. Молодец, что вернулся! Значит, тебе хорошо у меня? — допытывался я.

— Жив-жив, — ответил воробышек, слетел со своего насеста и стал клевать хлеб.

Когда в комнату вошла мама, она остановилась у порога и спросила с изумлением:

— Это ещё что? Не успели одного вытурить, как ты снова где-то воробья достал?

— Эх, ты! Не узнала, что ли? Ведь это же наш воробышек! Тот самый. Он вернулся ко мне, сам в дом влетел. Теперь пускай уж до весны будет в доме. Хорошо, мама?

Мама вздохнула и сказала:

— Ну что ж, пусть поживёт у нас, раз ему не нашлось во дворе ночлега.

С каждым днём становилось теплее. Ночью окна ещё намерзали, а днём оттаивали. Тогда из комнаты можно было увидеть всё, что делалось на дворе и на улице.

С крыши свисали сосульки, с них капала вода. Снег местами совсем растаял, показалась чёрная земля.

С деревьев часто опускались стайки воробьёв.

Они суетились на земле, что-то находили, шумели, ссорились и, внезапно сорвавшись, улетали прочь.

Куры выходили из сарая и грелись на солнышке.

Лес был уже не белый, как раньше, а чёрный. Это наступала весна.

Мой воробышек тоже изменился. Он стал какой-то беспокойный, не давался мне в руки, даже не садился на плечо, как раньше, а всё чаще подлетал к окну и бился клювом и крыльями о стекло.

— Не сидится ему в хате, надо выпускать. Вот что значит весна, — сказал папа.

— А почему, если весна, так и выпускать? Пусть ещё поживёт.

— Так не хочет он, видишь? Не до того ему. Скоро гнёздышко придётся строить, маленьких воробышков высиживать, кормить. Весной не только людям, а и птицам хватает работы.

И я понял, что на этот раз мне уже по-настоящему придётся проститься с воробышком.

А больше и рассказывать нечего.

Ещё не зеленели ни трава, ни листья на деревьях, но было уже совсем тепло. Вынес я воробышка, посмотрел последний раз в его живые чёрные глазки, погладил серые блестящие пёрышки и выпустил.

— Жив-жив! — радостно пискнул воробышек и взлетел на вербу, где уже сидела стайка воробьёв.

— Жив-жив?

— Чирик!

— Жив-жив! — приветствовала стая моего воробышка.

А мне захотелось ещё раз увидеть его вблизи, и я подошёл к вербе.

Воробьи испугались, вспорхнули и полетели к лесу. Только мой воробышек остался. Он глянул на меня раз, другой, наклоняя свою серую головку то вправо, то влево, словно тоже хотел меня запомнить.

— Прощай, воробышек!

— Жив-жив! — ответил воробышек, поднялся с ветки и полетел за стайкой к лесу.

Дальше, дальше… Вот он стал маленьким, как чёрный жучок, а потом совсем исчез из виду.

Ну и пусть летит! На воле ему лучше.

Вот и всё.

МУРАВЕЙ С ЖАЛОМ

Сказка

Послушайте, какую удивительную историю удалось нам узнать в густом тёмном лесу. В том самом лесу, среди которого есть широкая поляна с яркими цветами и зелёной душистой травой.

На краю этой полянки шумит резными листьями могучий дуб. Жители поляны — кузнечики, жучки, бабочки, пробегая или пролетая мимо дуба, оглядываются на него с почтением или страхом. А остроносые лесные мыши обегают это место десятой дорогой.

Чем же так знаменит старый дуб, который у одних вызывает почтение, а у других страх?

А тем, что в его корневище живёт грозный дядя Шмель. Все знают, что у Шмеля есть страшное оружие — большое, острое жало. Из уст в уста передаётся таинственным шёпотом легенда о том, что от жала дядюшки Шмеля погибло немало лесного народа.

Может, тут и преувеличивают, но мы рассказываем то, что слышали. Говорят, что прошлой весной его жертвой стал уже довольно большой Зайчонок. Подбежал он к дубу и давай лапами землю рыть. Шмель угрожающе загудел, а Зайчонок и ухом не ведёт.