— Ушла, — сказал Джехил, собирая разбросанные листы, когда за беспризорниками закрылась дверь. — Теперь можешь отмереть.

Крес уже стоял рядом и всматривался в десятки женских лиц, запечатленных на желтоватой бумаге чьей-то умелой рукой.

— Кто это?

В его руке была тонкая, полупрозрачная страница, на которой углем был выведен портрет молодой женщины — красивой и печальной. Сердце отбивало в груди бешеную дробь. Все быстрее и быстрее.

— Спроси что полегче, — пожал плечами Джехил. — За ней никто так и не явился.

Молчаливый негр уже скрывался за ширмой с парой чистых листков и деревянной дощечкой под мышкой. В его могучей руке мелькнул и небольшой кусочек угля.

— Не мешай ему, — бросил Джехил Кресу в спину, когда тот неосознанно шагнул за ним. — Он работает там.

За полотно не проникало ни лучика света, но негра, похоже, это ничуть не волновало.

— Как?..

— Он может. Он особенный.

Крес помотал головой и устало опустился на стул. Перед глазами все плыло. Пачка рисунков уже ждала. Теперь его черед.

Он боялся прикоснуться к ним даже пальцем.

— Можешь не спешить. Здесь все, кого мы нашли за последний год и за кем так и не пришли, — сказал Джехил и вышел.

Крес остался совершенно один. Пока перебирал лица, он слышал только еле уловимый стук угля и шум собирающегося ненастья за окном.

Ее отчаянный крик затихал, словно она падала на дно глубокого колодца, и эхо все еще отскакивало от стен. Казалось, что оно поселится в его голове навсегда и будет вечно проклинать самыми последними словами.

Ненавижу! Ненавижу! Умри! И пусть умрет все хорошее, что было у тебя в жизни!

Но он ошибся. Крик скоро бросился вслед за ней и пропал вместе с болью. Все было кончено.

Опустошенный открыл глаза.

Белым-бело вокруг.

Нет, это был не снег. Это был пепел. Он лежал повсюду и летал по горячему воздуху. Лес на расстоянии в сотню шагов кругом выгорел полностью — на месте деревьев почерневшие, кривые коряги. Одна за другой они рушились под своим чудовищным весом, поднимая ворох пыли. Как бы одно из них не похоронило его под собой.

Ноги почти не двигались, он их едва чувствовал, но подтягивал себя к ручью. Хотелось захлебнуться в воде — слишком дорого ему дались эти несколько дней мучений. Он не мог дождаться, когда же он сможет окунуть голову в бурлящую, холодную воду.

Увы, но ручей тоже оказался засыпан вездесущими белыми хлопьями. Стало еще хуже, его чуть не вывернуло наизнанку. На языке осталось ощущение, словно бы он набил рот пеплом, а не лакал эту теплую, мутную водицу. Мерзость. Выблевать все и попробовать снова. Когда с гор стечет нормальная вода? Может броситься туда и закрыть глаза, предоставив потоку самому распоряжаться его телом? Он вынесет его в чистую, ледяную реку, поближе к тому месту, где живет песий народ — ведь туда ему нужно? Нет. А куда ему нужно? Он не знал. Он вряд ли сейчас способен даже подняться на ноги, не то что куда-либо дойти. Подняться и переставлять ноги, не падая, нести свое тело вперед — такой трюк почти чудо после того, что он пережил. Сердце даже не заметило, что все закончилось, продолжало долбиться в груди, словно лежало на сковородке. Хватит. Хватит уже. Он победил.

Победил — какой глупостью отдавало это слово. Победил что? Ту безумную тварь, которая грызла его почище подземных пожирателей плоти? Да, она умерла, проклиная его и весь белый свет, и что дальше? Опустошенный даже не знал, кто она такая, чтобы всерьез радоваться такому «триумфу».

Может быть, он решил, что победил Лес? Нет, даже думать не смей. Этот небольшой пятачок, который выжгло Талантом, — лишь прыщ, который Тайга даже не заметит. Она возьмет реванш сегодня или завтра, когда земля остынет и пепел завалит снегом; летом все зарастет травой, новые деревья встанут здесь через пару лет — мгновение в жизни Тайги. Все следы потонут со временем, и Лес снова станет таким, каким и был до этого дурацкого недоразумения.

А вот ты, человечек? Как ты выпутаешься из своего положения и сможешь обмануть Лес? Хотя, какой ты теперь человек. Ты теперь Опустошенный. Или, на языке абелей, нито.

— Нито, — попробовал он на язык это слово. Звучало сухо и пусто. Почти так же, как чувствовал себя сам Опустошенный — сухой и пустой оболочкой. Сухая и помятая коробка, внутри которой нет ничего кроме воздуха. Дырявый горшок, выброшенный в канаву. У него внутри даже не осталось крошек, чтобы заинтересовать бездомных кошек и тараканов. Нито. Какое точное слово.

Он зажмурился и невольно попытался прикоснуться к нему, как делал раньше с опаской. А сейчас на месте вечно недовольного и горячего Таланта зияла огромная холодная дыра с рваными краями. Опустошенному на мгновение показалось, что нечто внутри вот-вот откликнется на его мольбы и даже заболит резкой, но хорошей болью. Но нет, призрак пропал, стоило ему сунуться туда — дыра оставалась дырой.

«Нито и ничто», — подумал и прошептал Опустошенный, укладываясь обратно на землю, в пепел, который проникал повсюду, даже прокрался в нос, и он от души чихнул. Белизна опадала, погружая в себя, как в молочное облако, горькое на вкус. На пепелище так тепло, что не хотелось двигаться и спасать свою жизнь, так что Опустошенный постарался уснуть до того, как холод и снег заново возьмут свое.