Деревня пуста, нитсири. Здесь живут только призраки. А призраки не кусаются.

Внутри так же темно, как и в каждом из домов за спиной.

— Жу, чтоб тебя, — злилась нитсири, переступая высокий порог. — Что за глупые шалости?

До ее ушей тут же донесся сдавленный всхлип. Викта, не отпуская рукоять Рубинового клинка, двинулась на звук и одернула полотно, разделяющее комнату. Жу сидела на низкой кровати и плакала, комкая в руках какую-то тряпочку.

— Жу, — произнесла нитсири, опускаясь на колени рядом с девочкой. — Здесь никого нет.

Та ничего не ответила, а только зарылась еще глубже в свои спутанные белые волосы.

Как будто хотела исчезнуть, хотела, чтобы исчезло все вокруг, в том числе и эта девушка, которая так бесцеремонно обворовывала ее родную деревню. Викта вздохнула, присела рядом и положила руку на дрожащее плечо, провела пальцами по пушистой голове. Девочка прижалась к нитсири, ее плечики вздрагивали в такт сотрясающим ее рыданиям. Еще долго они так сидели в этом пустом и покинутом доме. Тени спеленали их, еще чуть-чуть и мрачное полутемное помещение затянул мрак.

Викта тихо поднялась, чтобы не разбудить Жу, и вышла на темную улицу. Сменяя кровавый закат, небо заполняла голубая волна, под деревьями было уже почти по ночному тихо. Вопросов про то, стоило ли ей ночевать в деревне, где по ее вине убили несколько сотен живых псоглавцев, рядом с девочкой, которая даже не догадывалась, кому решила довериться от отчаяния, — таких вопросов она себе уже не задавала.

За мешком она отправится утром. В такой темноте сделать неверный шаг и рухнуть в пропасть было плевым делом. Да и кому он нужен в этой деревне, заполненной воспоминаниями?

Викта вернулась обратно в избу. Ппо счастью родные Жу погибли где-то на улице, и здесь присутствие смерти ощущалось не так явно. А желудок начал упорно требовать своего.

И где ей найти в эдакой темнотище хоть что-нибудь, способное заткнуть его?

Ударившись пару раз головой, десять раз взмолившись Сеншесу, Викта прокралась к печи и начала нюхать все горшки, которые попадались под руку. Выудила камешек, рассчитывая на его помощь, и ужаснулась. Сердцевина желтела еле-еле, времени оставалось в обрез.

Кровь. Где ее взять? О, нет, Сеншес, только не так… Только не здесь…

А что оставался какой-то выбор?

— Да. Выбор всегда есть.

Что-то внутри хмыкнуло и убралось восвояси. Викта облизнула пальцы и ее передернуло. Пойдет.

Нашарила кадку с водой, перелила в горшок и сунула в печь. Сешнес, неужели ей удастся поесть, как нормальной альбийке? Поспать на кровати, пусть и пропахшей псиной, колючей и неудобной? Если сможешь перебороть запах пролитой тобою крови, то да, отчего ж нет?

Викта подложила дровишек — щелк! и искра перекинулась на трут, вскоре комнату весело осветил огонек. Повозилась с тем, что удалось найти по углам, и сгребла все в горшок. Еще немного, и запах горячего распространится по комнате!

Надейся, что он перебьет запах гниющих трупов…

Забудь! Забудь! Это не ее вина. Это было лишь нелепой случайностью. Любая бы поступила так на ее месте. А Сарет?

Хватит! Мы это уже обсуждали.

И будем обсуждать еще не раз. Видишь ту девочку, которую ты «спасла»? Ту, что ворочается во сне и что-то шепчет сквозь сладкий сон. Наверное, бедняжка повторяет имя своей матери, которую сожрали живьем совсем недавно. Должно быть, ребенок был последним, что о чем она подумала, прежде чем попасть в зубы чудовищ. Возможно, даже это и есть та самая женщина, которую нитсири видела тогда в лесу? Та самая псоглавка, которой Викта тянула мертвое тельце? Помнишь ее глаза? Черные — полные страха и ненависти. Черной-черной ненависти. Загляни же под веки этой девчушки. Знакомые?

Ее стошнило. Есть уже не хотелось. На воздух… но когда нитсири таки выползла на улицу и уселась на пороге, оставив булькающий горшочек томиться на огне, осознала, что так только хуже — ей никуда не деться от этого запаха. Ее начало выворачивать прямо на колени, и она долго не могла остановить бурлящий желудок.

Зачем так… Сеншес, дай только переночевать в этих стенах, и она больше не покажется здесь! Да, она размышляла о том, чтобы привести сюда и Сарета, в ее голову проникала заманчивая мысль провести зиму в одном из этих домов. Это было глупо и подло! Раскаиваюсь!

Далеко еще до раскаивания, и едва ли оно вообще возможно. Камешек ее пальцах требовал своего. Требовал крови. Больше крови.

Сейчас. Сейчас, когда девочка мирно спит и ничего не подозревает — самое время обнажить Рубиновый клинок и пустить его в дело. Скорее всего, дитя даже ничего и не почувствует и не осознает, что та рука, которая только недавно гладила ее мягкие волосы и шептала теплые слова, готовится пронзить ее грудь. Ей всего лишь нужно подойти к ней на цыпочках и дать тугой, горячей струе обжечь ее, и позволить философскому камню наестся до отвала!