В один из воскресных дней происходит, наконец, освящение плавучей капеллы. Ей находят имя, не углубляясь в богословские споры по поводу ее долговечности. Поскольку дело происходит среди волн, ее нарекают «Святая-Мария-на-море», ведь имя Девы Богородицы высоко почитается среди рыбаков – как имя матери, сестры и непорочной невесты.

И нет в этой морской капелле капеллана – ни первого, ни второго ранга, – нет ни дьяконов, ни иподьяконов, которых надо слушаться. Некому раздавать подзатыльники или затрещины по головам тех, кто фальшивит или не поспевает, из-за духоты или невольной зевоты, как и тех, кто просто зевает по сторонам и считает чаек. Смешки и шуточки здесь не наказуемы палкой, и нет никаких оснований для доносов, интриг, мелких укусов и тайного сведения счетов вокруг аналоя. За отсутствием брадобрея, принесенного в жертву Тлалоку, «Святая-Мария-на-море» не препятствует ношению бороды, хотя правило святого Бенедикта гласит, что певчий должен быть выбрит.

Богослужения, о которых дал обет Фигероа, совершаются только вечером и утром, минуя молитвы первого, третьего, шестого и девятого часов, вечерню и повечерье, отправление которых строго соблюдается всякой церковью на суше. Дополнительная служба бывает только по воскресеньям, до или после трапезы, к полному удовольствию капитана, который поднимается на музыкальную площадку скорее ради удовольствия, нежели покаяния.

– Что за легкая кара нам тут досталась, – часто повторяет Гаратафас, с благодарностью глядя на своего друга скопца.

Злой язык Козимо постепенно теплеет и размягчается. Его техническая изобретательность снискала к нему уважение, к тому же у него обнаружился очаровательный голос, и теперь он сама доброта и нежность в обращении с Гомбером.

Надо видеть, как по утрам процессия галерных певчих поднимается на палубу и образует кольцо вокруг Ильдефонсо, который берет свою дароносицу и запевает григорианский канон. С печатью кротости на лицах и в полную силу своих легких они всякий день поют новый гимн Господу, благо не составляет для Гомбера никакого труда восстановить в своей памяти все церковные мелодии. Их полифония не слишком сложна для тех, кто с большим или меньшим постоянством упражняется в пении у себя дома или во время праздников. Не стремясь к головокружительной причудливости придворных месс, Гомбер сочиняет по правилам старинного стихосложения виреле[46] на слова Magnificat, обетованного капитаном. Всякий знает какие-нибудь мирские песни, услышанные в полях, в мастерских ремесленников или на пристани, потому что с пением легче делается любая работа. Правильное дыхание облегчает тяжесть трудов и задает усилиям ритм.

Матросы на этой, сохранившей свое наименование, «Виоле Нептуна» даже парус поднимают в такт мелодии. Музыка до такой степени завладевает экипажем, что и с веслами эти люди могли бы управляться танцуя. Кнут Амедео из бычьих жил сбивается в неистовый контрапункт. Его ритмическая несдержанность влечет за собой комическую пляску весел. Что же до Аугустуса, захваченного потоком мелодий, то он вынужден прилагать множество усилий для того, чтобы не сбиться с курса. Поэтому императорская галера, отяжеленная по бокам все тем же драгоценным балластом – белым золотом контрабанды, – движется к Майорке, выбирая пути, которые можно было бы назвать лесными тропами, если бы кусты кизила, рябины и боярышника могли расти из пены.

Небольшая бухта Сан-Висенте прячется между высокими скалами, поросшими вековыми соснами и населенными колониями галок, скорпионами и ужами. Здесь в пещерах живет слепая мошкара и подслеповатые саламандры. По скалам бродят тощие каменные бараны, отыскивая редкие сухие травы. Ни одно водоплавающее, даже игривая дорада, что резвится в своей темно-синей купальне, водоворотом уходящей в глубину, никто уже не ждет внезапного возвращения Одиссея, когда в узком горле бухты возникает силуэт «Виолы».

Караульному из команды каталонских контрабандистов Пухоля, укрывшемуся в орлином гнезде на мысе Форменторе, начинают мерещиться голоса сирен, встающих из вод. Он пока не может разглядеть парус с вышитым на нем крестом, как и саму галеру, скрытую от него утренним туманом. В страхе он скатывается вниз, чтобы поднять по тревоге лагерь контрабандистов. Ожидающие внизу тоже услышали пение, летящее над волнами, но они уже признали в нем христианские мотивы. Черт возьми! Кортес обещал императорскую галеру, но никак не это, смахивающее, по меньшей мере, на певческую школу аббатства Монсеррат! Скалы усиливают хор голосов до такой степени, что он заглушает плеск весел. Затем все смолкает. Осторожные контрабандисты незаметно растворяются в пейзаже.

Фигероа, встревоженный любопытством Амедео, составил новый план, чтобы вернее обмануть экипаж. Все, конечно, задавали вопросы, когда Аугустус взял курс на север, вместо того чтобы причалить в порту Пальмы, как они рассчитывали.

Капитану пришлось сослаться на тайну, связанную с еще одним секретным приказом, который якобы передал Кортес. И этот секрет настолько секретно засекречен, что его необходимо было, как минимум, хранить в запертом металлическом ящичке, за которым и был тогда послан Сипоала. Он сделал упор на эту подробность, надеясь усыпить любознательность тех, от кого не укрылись действия индейца в ночь катастрофы. Приказ этот якобы состоял в том, что необходимо прогнать с северного берега острова некий отряд, снаряженный Барбароссой для разведывания императорских планов.

– Стоит лелеять патриотическое рвение! – сказал себе капитан. – И хорошо орошать!

Наутро Фигероа велел раздать всем вина, причем в больших дозах. Прежде чем обратиться к ним с речью о секретном задании, капитан привел своих матросов в полную боевую готовность, приказав им начистить до блеска аркебузы и шлемы. Потом запели мессу, причем, по указанию капитана, Гомбер начал со знаменитой мелодии Человека войны – той самой, что так переполошила галок и контрабандистов. Учитывая дурную репутацию бухты Сан-Висенте, что может быть естественнее, чем войти в нее с громкоголосой бравадой, заставив разбежаться всех подозрительных типов, поскольку речь идет, понятно, не о военной схватке с врагом, но скорее о наведении на него страха?