– Индеец! – восклицает Родригес.

– Правду говорят, будто они питаются человечиной? – вопит Содимо, которому удалось, наконец, через отверстие люка, поймать взгляд черных глаз индейца. – Посмотрите на его штаны! Могу поклясться, что он сшил их из кожи человеческих детенышей!

– Господи, помилуй, надеюсь, он уже крещен,… потому что мне не хватило бы духу это сделать! – бормочет Ильдефонсо, корабельный священник.

Дон Альваро де Фигероа-и-Санс-и-Навалькарнеро-и-Балагер наспех приводит себя в порядок. Переодевшись в малиновый полукафтан и нахлобучив себе на голову железный шишак из экипировки военачальников, он проходит сквозь плотно сбившуюся толпу своих подчиненных навстречу конкистадору. С его расплывшихся в подобострастной улыбке губ уже готовы слететь заранее обдуманные слова, обильно приправленные медом. На мгновение запнувшись при виде индейца, он ныряет в пучину своего приветствия:

– Никогда прежде, о великий Нептун, ты не лицезрел в своем соленом королевстве героя, прошедшего столько опасных дорог! От Генуи до Картахены, от Остии до Навплии, от Веракруса до Севильи все наяды и сирены, эти прислужницы твоей милости, эти преданные супруги твоих Тритонов, трубящих в свои дивные раковины о твоей славе, уже слагают прекраснейшие поэтические строфы, чтобы воспеть вас, о достославный маркиз дель Валле д’Оахака, вас, о доблестный и отважный Эрнан Кор…

– Довольно, мессир Фигероа, – прерывает его Кортес. – Не пускайтесь в эти тирады, так высоко ценимые горожанами и придворными. Клянусь одноглазой шлюхой, я только их и слышу с тех пор, как ступил на землю Испании! Все мы тут народ морской да военный; нам без надобности эти звонкие побрякушки учтивости, за которыми прячется низкое вероломство. Давайте говорить коротко и ясно. Прежде всего, есть ли у вас выпивка? А уж потом обсудим дела!

– Ваша светлость, не соблаговолите ли пройти со мной в мою каюту?

– Потом, потом! Сначала вы должны услышать новость, которую я привез. Это чрезвычайно важно! Ч-черт, как же мучает жажда на этой галере…

Батистьелло наливает ему до краев стакан вина. Кортес пьет медленно, одновременно изучая пристальным взглядом своих острых глаз экипаж «Виолы». Он как будто оценивает этих людей, которые взирают на него с благоговением, как смотрели бы на короля – до такой степени легенда о нем со времени завоевания Мексики, двадцать лет тому назад, обрастала бесконечными фантастическими подробностями в Старом Свете.

– Скажите, мессир Фигероа, давно ли вы не имеете известий от императора?

– Уже четыре месяца, сеньор Кортес. С тех пор, как мы покинули военный порт Картахены, чтобы отправиться сюда и занять пост между Ивисой и Алжиром, о чем меня уведомил Франсиско де Лос Кобос, секретарь его величества.

– А после этого?

– Ничего! Ни почтового голубя, ни даже тени бригантины!

– Стало быть, вы не знаете, что наш горячо любимый католический король, отправившись в свои фламандские земли усмирять бунтующий Гент, столкнулся с сильнейшим противником в лице лютеран в сейме Вормса? Эти еретики не идут ни на какие уступки. Вам, должно быть, также не известно, что прослышав о наших распрях, Сулейман воспользовался ими, чтобы осадить Монастир?

– Это означает новые войны с Турком! – делает вывод Фигероа, основательно расстроенный мыслью о необходимости всерьез возвращаться к опасной армейской службе.

– Без сомнения! Карл, забыв о своих хронических ссорах с французами, отправился в Париж, чтобы убедиться, что пресловутая Франция непременно будет на его стороне против Турка. Но вам не хуже, чем мне, известны наклонности этого Франциска I. Он еретик в неменьшей степени, чем грубиян. Сдается мне, что к Барбароссе он питает больше уважения, чем к своим братьям христианам. Будь он проклят, этот сукин сын!

– А если наш император и король Франции, как и следует предполагать, не найдут общего языка?

– Ну что ж, придется воевать. Я имею при себе список секретных морских сигналов и пароли Андреа Дориа, который в этот самый момент собирает корабли от Генуи до Барселоны. Вице-король Сицилии Ферранте Гонзаго приказал построить тридцать новых галер. Возле Майорки сгруппируется пятьсот военных кораблей. А вы, капитан, будете ли вы готовы?

– Разумеется, сеньор Кортес, разумеется. Не в этом ли смысл нашей жизни? Ну что, молодцы? На Турка! Да здравствует наш император!

Он достаточно громко произносит последние слова, и получает желаемый отклик:

Смерть Барбароссе и его нечестивым псам!

Пока Франциску I и султану с его адмиралом выдается обязательная порция оскорблений и проклятий, Фигероа приказывает пустить по кругу кувшины с вином, а затем дергает Кортеса за рукав.

– Сеньор, пока они веселятся, не обсудить ли нам другое интересующее нас дело?

– Безусловно. Ведите меня, капитан! Вам следует прочесть новые распоряжения, полученные от королевского двора! – громко провозглашает Кортес.

И намного тише, на ухо капитану:

– Я пуще твоего распушил хвост, чтобы мы смогли наедине поговорить о вещах, жизненно необходимых для таких солидных людей, как мы с тобой…

И, наконец, обращаясь к индейцу:

– Встань у дверей, Сипоала, и строго следуй полученным указаниям.

Индеец кланяется, не проронив ни звука.

Над морем сияет полная луна. Совещанию между Кортесом и Фигероа не видно конца. Солнце уже успело закатиться за горизонт, показалась Венера и тоже померкла перед сиянием своей кумушки Селены. Ее холодный свет освещает непрерывное движение туда и обратно между «Виолой Нептуна» и «Звездой Куэрнаваки». Видно, как от каравеллы к галере переправляются позвякивающие тюки неведомо с чем, папки с бумагой и картами. Кузнец Алехандро получает приказ разжечь свою маленькую плавильную печь. Юнге Батистьелло, прильнувшему к щели между разошедшимися досками, удалось подсмотреть, как капитан более чем дружески обнял Кортеса. Новость мгновенно облетает всю галеру, хотя юнга, кроме этого, так ничего больше и не увидел, потому что Сипоала схватил его за воротник и отшвырнул далеко на палубу.