– Уже трое! – аплодирует Фигероа.

– Четверо с вашим покорным слугой, ибо мой голос будет самым верхним. А было бы пятеро, если бы вы согласились на Гаратафаса. Потому что баса по-прежнему недостает.

– Посмотрим, посмотрим! Послушаем других. Разве ты не говорил мне, что нужно удвоить голоса, чтобы это лучше звучало…

Прослушиваются все остальные. Отбираются только Дамиан Лефевр, обладающий хорошим тенором, и конвойный Рикардо с вполне подходящим баритоном.

– Однако это ничто по сравнению с голосом Гаратафаса, – вздыхает Гомбер.

Госпитальеры не оправдывают надежд – их голоса осипли от всевозможных излишеств. Несмотря на благостные увещевания корабельного священника, экипаж опять мрачнеет и, воспользовавшись внезапным порывом ветра, смывается к снастям и такелажу. На Аугустуса очень кстати нападает кашель. Амедео заявляет, что он умеет отбивать такт только бичом. Пораненные обломками весел братья делла Ровере освобождены от состязания. Под конец, Гомбер обнаруживает у Ильдефонсо, которому случалось петь мессу у бенедиктинцев, довольно посредственные способности к григорианскому пению. Но такого же многообещающего баса, как у турка, по-прежнему нет.

Один лишь Фигероа не показал своих возможностей, и это вдохновляет осторожного певчего на хитрый маневр.

– Монсеньор, я же не слышал вас. Не согласились бы вы? Сами видите – нам не хватает баса. Так позвольте мне вас прослушать…

– Меня? Но я не могу! Капитан не поет, в крайнем случае, он орет свои распоряжения!

– Монсеньор, мы не набрали требуемое число голосов. Прошу вас… окажите мне эту честь?

Дон Альваро польщен, но он знает, как отвратителен его голос. Алчная Кастилломальдонадо достаточно поиздевалась над ним. Его обжигает воспоминание о ночных горшках.

– Нет! Я не могу! Это значило бы слишком себя унизить. Я отказываюсь, категорически! И потом, как бы я мог молиться и петь одновременно? Это невозможно! Разве император поет сам?

– Изредка в своей капелле и много чаще во время пиршеств.

– Вот видишь, во время застолья! А раз я дал обет бросить кутежи…

– Но, монсеньор, для полного музыкального согласия нам по-прежнему не хватает одного инструмента. Без этого низкого голоса полифония невозможна. Я продолжаю настаивать, что голос Гаратафаса – самое подходящее из всего, что можно отыскать на борту.

Фигероа уступает – к полному удовольствию Гомбера. Турок войдет в состав плавучей капеллы. Пятеро галерных певцов тотчас же принимаются за обучение. Но поскольку священник и конвойный не могут оставить свой пост, решено для их музыкальной подготовки действовать как на войне: первые обученные будут натаскивать других в умении владеть своим голосом. Стало быть, стоящие ниже будут учить тех, кто поставлен над ними.

Эта рокировка авторитетов превращает Гомбера в глазах невольников в настоящего героя. Исчезает его постоянный страх за свои лобковые рубцы, прекращаются издевательства – на их место приходит уважение. Спустя несколько дней – под его просвещенным руководством – плавучая капелла составлена. И тогда певчий начинает мечтать: не появилась ли у него возможность заслужить себе оправдание? Прихоти этого удивительного капитана предоставляют ему шанс, который еще вчера невозможно было себе вообразить. Он грезит о прекрасных сочинениях, которые мог бы создать, и о способе передать их императору, разумеется, в обход гнусного Крекийона.

Устройство плавучей капеллы сталкивается, между тем, с определенными техническими трудностями. Прежде всего, возникает проблема звучания, потому что в море невозможно петь так же, как в храме. Отсутствуют каменные стены, образующие экран для отражения звука. Чтобы восполнить этот недостаток, изыскиваются различные варианты, например: перевязать шлюпочный тент, петь в трюме, в каюте капитана или расположившись над кормовой постройкой, то есть повиснув на марсе. Но всякий раз, либо из-за нехватки места, либо из-за быстрого рассеяния обертонов, попытка не удается.

Решение находит Содимо, для которого справляться с техническими неувязками, неизбежными в мастерской художника, – дело привычки. Он советует для усиления звука построить деревянную полусферу. Из кусков парусины, остатков разбитых весел и досок, всегда имеющихся в запасе у предусмотрительного экипажа, сооружается некое подобие раковины, к которой художник, обмакнув кисть в смолу, добавляет несколько фризов и в центре набрасывает суровое распятие в жесткой манере ранних византийских живописцев.

Другой повод для беспокойства дает Гаратафас. Для Гомбера он оказывается наиболее трудным учеником. Его воспитанный на тонкостях восточной гаммы слух приходится перестраивать на восприятие более простых западных тонов. Но через три дня, после упорной борьбы с множеством диссонансов, задержек и фальшивых нот, турок может, наконец, попробовать свой голос на Аллилуйя. Эффект оказывается ошеломляюще трогательным, а голос – настолько плотным, что от его звука лопается стекло потира.