Словоточие
вернуться

Квотион Аль
Шрифт:

«Уйдешь. А что оставишь нам…»

Уйдешь. А что оставишь нам?Ты говоришь, что снегНетронутый. И клавишиРояля. И ковчег.И музыку. Но музыкаСтихает по ночам.Нет, ты оставишь узость намИдей о мелочах.Оставишь мокрый, ягодныйДень осени. Старье.Оставишь только загнанность,Проклятие свое.Счета в хрустальной вазочкеЗа воздух и за свет.Оставишь пыльный справочникЛюдских сердец и лет.Оставишь неизбывную,Бессильную тоску.Любовь альтернативную,Любовь в одну строку.И пыль на этих улицах,И новости газет,В которых мир сутулится,Оболган и раздет.Наследство бесполезное,Огрызки, хлам, тряпье.Оставишь лишь поэзию.Бессмертие свое…

«Писать, пожалуй, можно обо всем…»

Писать, пожалуй, можно обо всем.Все стоит словИ каждый стоит слова.Масштаб основЗа письменным столомОкажется когда-нибудь пуховымЛебяжьим одеялом на снегу.Смотри, смотри, на нем уснул ребенок,Смотри, как ночь склоняется к немуИ шепчет что-то царственно, иконно.Пиши стихи о том, что из окнаВидна стена,Которая все слышит.И церковь из окна еще видна,Вон там стоит, вздымается над крышей.Стоит давно,А кажется – летит.Летит над строем стиранных рубашек,Летит над жизнью, купленной в кредит,Летит, летит, и белым небом машет.Пиши о том, что старенький диванЗапомнил бедра женщины усталой.Она ушла.Нащупала изъян.А он все помнит, он не забывает.Пиши про вещь.Любая из вещейХранит в себе прообраз человека:Упрямство мысли или дряблость шей,Другой ли признак, или призрак некий.Все стоит слов,Все свой имеет вид,И глубину,И молодость,И старость.Смотри, смотри, ребенок в слове спит,И я в ребенке этом вижу завтра.

«Дыши, дыши, страдай и властвуй…»

Дыши, дыши, страдай и властвуй,Живи, как сам я жить не смог.Гуляй босой душой по насту,Жалей, жалей всех дураков.Храни свой бесприют ребячий,Сгорай и празднуй недосуг.А я уже почти прозрачный,Ты видишь сквозь меня весну.А я уже почти, я чье-тоНеловко брошенное «ах».Я тень любого эшафота,Я одинокость в городах.Так поздно, звездно, страшно, тихо,Ребенок, юноша, старик,Я между бытностью и мифом,Я призрак всех сожженных книг.Пройдет, пройдет. Ведь все проходит.Не плачь. Лети туда, где рай.И одевайся по погоде,И торопись на свой трамвай.Замрет весна. Безмолвно, страшно,Прозреньем смертности творцов.Я стану словом отзвучавшим,Я стану плотностью холстов.Прощай, прощай. Мое наследство —Мосты во тьме, ступеньки вверх,Давно распроданное детство,Строкой целующее всех.

«В его сердце дыра. Прострелили, протерлась – не важно…»

В его сердце дыра. Прострелили, протерлась – не важно.Просто есть она в нем. И он ходит сутулый, больной.А дыра поглощает весь свет и темнеет, как сажа,Наполняется небом, людьми, родниковой водой.В его сердце дыра. Или дверь под табличкою выходВ беспрерывный сквозняк, в переулки ночных городов,В одиночество людности, в полымя, в похоть и прихоть,Где так дорого время, но каждый из смертных – грошов.В его сердце дыра. Зарастет ли однажды? Не скоро.Будет долго дымиться. Не месяц. И даже не год.Это все же не дверь, это множественность коридоров,Только каждый из них никуда, никуда не ведет.Там где мышцы должны выдавать кислород прозаично,Там где жизнь должна складывать дни в роковую тетрадь,В его сердце дыра. И ему уже все безразлично.В его сердце дыра. Но на это ему наплевать.

«Ты занавес, ты реквием, ты вечер…»

Ты занавес, ты реквием, ты вечер,Ты эпилог, одетый в человечийКороткий срок, сплетенный из венковПропащих пятниц, скучных четвергов.Ты – это титры с перечнем любимых,Ты вековая тихая терпимость,Ты рушишься, смеркаешься, стареешь,Но как прекрасна родинка на шее.И пусть не юность, пусть давно не детство,В тебе есть сцена, а на сцене действо:Весь мир стоит, и он угрюм, как Гамлет,Весь мир молчит в груди твоей крахмальной.Так пишут письма не умы, а души,Так пишут песни и стирают тут же,Так небо вырывается из глаз.Такой ты остаешься и сейчас.

«Во мне дымно, сумрачно, прохладно…»

Во мне дымно, сумрачно, прохладно,Как в церквушке на краю села,Тлеет свет и сладко пахнет ладан,И ребенок возле алтаряТихо-тихо молится и плачет,И скребет словами тишину:«Дай им всем, мой Боженька, удачи,Дай им всем по своему зерну,Чтобы в душах выросло садамиТо добро, что сеятель и жнец,Та любовь, что зреет между нами,Дай им всем начало и конец».Во мне тонко, медленно, соборно,Я рисую крестик на груди,А моя босая беспризорностьБродит между гаснущих кадил,Между миражей, недосыпаний,Между войн, страданий и больниц.А потом возьмет он в руки палкуИ пойдет сбивать ближайших птиц.

«В голове живет ребенок, он пытается понять…»

В голове живет ребенок, он пытается понять,Отчего от желтых листьев пахнет гибелью лесов,Почему весь мир разболтан, шаг на запад – западня,Шаг на север – сверлит в горле ком невысказанных слов.Вот ребенок вырастает, матереет, щурит глаз,Он уже не тот наивный, он теперь вооружен,Только где-то между ребер прячет свет от дрязг и масс,Языком разбойных улиц говорит с цветами он.Говорит пока что с солнцем, хоть и сжал уже кулак,Хоть оскалился собакой, так же звездам отворен.В голове моей ребенок. Он собрал в себя, чудак,Человечность и жестокость, дар небес и дар времен.

«А там, за углом был рай…»

А там, за углом был рай,Но ты так спешил домой,Где мама ставила чайНа скатерти с бахромой.Где лаял смешной щенок,Виляя хвостом у ног.И не был назначен срок,И ты был не одинок.А там, за углом был рай,Но гнали тебя дела:Ты прыгал в пустой трамвайИ в нем выгорал дотла.Жена не ждала назад,Работа проела плешь,И все было невпопад,И где-то лежал рубеж.А там, за углом был рай,Но было уже не дойти.Ты часто твердил «прощай»,Но чаще шептал «прости».И слабость старческих рукСжимала последний май,Но мир уже мерк вокруг.А там, за углом был рай.