Шрифт:
Сапфириат принял это за приглашение остаться и не спеша двинулся дальше по коридору. К нему начала возвращаться жизнь, а отчасти — даже высокомерие.
— Это была весьма интересная защита, — признал он снисходительно, — знаете, Февраль… ваши стратегии могут пригодиться в Семицветнике, даже очень. И если бы вы не отказались поделиться ими…
— Семицветник и без того взял из моего мира слишком много — для такой страны, как Целестия, — отозвался Макс. — Есть вещи, которые должны оставаться в вашем мире, а есть то, что должно оставаться в моем.
Синий Магистр остановился и какое-то время вглядывался в его лицо с довольно непонятным выражением — как будто даже с жалостью.
— Сколько вам лет? — наконец спросил он.
— Сорок.
— Знаете, Макс… до сорока одного вы не доживете.
Магистр посчитал это достаточным пожеланием спокойной ночи и не сказал больше ничего.
Глава 12. Наука быть живыми
Шаг. Шаг. Шаг.
На каком-то из этих шагов нужно сделать вдох, но это почти невозможно: там, внутри, открытая, замерзшая рана, и даже самая маленькая порция воздуха словно раздирает ее края, углубляет ее, усугубляет.
Но без воздуха она упадет, а потому — вдох и невероятная, скручивающая и раздирающая боль внутри. Пространство вокруг подергивается дымкой тумана, она встряхивает головой, отгоняя дымку, и откуда-то сбоку медленно выплывает колышущаяся, неверная тропа под ногами.
И — шаг. Мгновенно, но мощно собраться с силами и толкнуть себя вперед в очередной бесполезный раз; она бредет и бредет по этому призрачному безжизненному лесу, цепляясь онемевшими пальцами за шершавые, грубые стволы. Вечность, кажется, выглядит именно так — проклятая вечность, которой так боятся в Целестии: это путь без цели в никуда из ниоткуда.
Шаг, спотыкающийся и неверный, и выдох — такой же болезненный, как и вдох. Воздух внутри смерзся в склизкую ледяную массу и теперь потихоньку вытекает из губ — и где-то внутри нее еще есть ненависть к этому воздуху. Потому что его нужно еще раз вдохнуть.
А так просто было бы упасть — и…
Артефакт. Это осталось в ней кроме ненависти. Артефакт. Артефакт… слово вызывает в памяти испуганное лицо какой-то девчонки на арене, поднятые руки, которыми девчонка хочет заслониться от чего-то… Когда же и где это было? Что такое этот самый артефакт?
Там был артефакт. Кому нужно сказать это?
Дорога расплывается и пропадает перед глазами, мир раскачивается, она пытается взглянуть на радугу, но радуга на небе выцвела и стала серой, и от этого только страшнее. Давящий комок в горле подозрительно напоминает страх, и тогда вместе с очередной порцией смерзшегося воздуха она выдыхает слабое:
— Помоги… — просьбу, которой от нее не слышали уже прорву столетий.
И перед ее глазами, из отсутствующей, заиндевевшей ныне памяти начинает брезжить свет того великого дня. Она знает, чей это свет: слишком долго она всей душой тянулась к нему через века, желала увидеть его…
Лица человека не видно за сиянием, но голос слышен:
— Вспомни тот день. Вспомни, что я нашел в себе силы совершить тогда. Вспомни сейчас — для того, чтобы совершить меньшее. Тебе ведь нужно только дойти…
Куда? Ответа он не дает, но дает силы совершить следующий шаг и сделать еще один вздох. И еще. И еще.
Серая радуга плывет за ней в небесах, но Фелла Бестия больше не вглядывается в небо. Прикусывая губы и не чувствуя боли от этого, она идет по неизвестно кем проложенной тропе, в каком-то лесу и в каком-то направлении.
И ее никто не останавливает, никто не преследует. Вокруг нет вообще никого, и осознание этого начинает рвать изнутри грудь так же, как каждый глоток воздуха. Потому что это рождает вопрос.
Почему?
Откуда-то из уголка памяти, не затронутого холодом, всплывает еще одно лицо. Не скрытое сиянием, а обычное человеческое, замечательное разве что аристократичным породистым носом. Губы человека изогнуты полупрезрительно-полунасмешливо, что он делает здесь?
— Решил полюбопытствовать — у вас тут все не умеют шевелить мозгами? Ну, разумеется — магия, артемагия, зачем использовать то, что у тебя в голове. Почему тебя не преследуют? Потому что тебе нанесли смертельный удар, а ты успела проскочить под их защитой и даже соорудить себе замену… помнишь того паренька, которого ты подожгла? Не помнишь? Ну да, ну да, склероз на старости лет. В любом случае, сначала они были уверены, что ты мертва. Теперь они могут считать погоню бессмысленной или просто не торопиться: ты рано или поздно ляжешь и закроешь глаза, и тогда тебя присыплют иголки елей, а может, попросту нежить сожрет. Вряд ли они знали, кто ты, ведь одежда-то на тебе была простого драксиста, а Жиль ещё не успел их предупредить — и тогда они уверены, что ты уже мертва и обглодана. В таком случае, мои поздравления, пока что ты их удивляешь.
Лицо пропадает прежде, чем она успевает ответить. Смолкает голос, и боль в груди как будто становится сильнее, но начинает медленно-медленно проясняться память, словно мозг обиделся на пренебрежительные замечания и решил доказать, что и он чего-то стоит. «Артефакт, артефакт!» — так и гремит настойчивым припевом в висках, но теперь начинают приходить другие знакомые слова, медленно, звеньями, выстраиваться в цепочку: Перечень, звенья, рейды, Малая Комната…
И вслед за этим коротенькой вспышкой тепла, лучиком света, появляется конечная точка ее пути.