Просто глажу ткань трусиков. Не пытаюсь проверить, мокрая ли она для меня, течёт ли — я и так это знаю, мне не нужны вечные доказательства своей состоятельности, у меня с самооценкой всё в порядке. Я просто хочу, чтобы Инга доверилась мне. Забыла свои страхи, переступила через вбитые ей хер пойми кем догмы и принципы.

Зачем мне это, если вокруг, даже напрягаться не надо, можно найти не такую заморочную? Простую, понятную, раскованную, опытную. Любую, и не придётся так осторожно подбираться к ней, не нужно будет бояться сделать лишний шаг, но…

Хочется-то именно Ингу.

— Ты взрослая женщина, ты имеешь право хотеть мужчину. Это не страшно, не больно. И уж точно не стыдно.

— Не стыдно… — тихо вторит и смотрит на меня.

— Любого мужчину, значит, могу хотеть.

— В смысле любого? Только меня.

Инга тихо смеётся, а в глазах бушующий океан самых разных эмоций. Они сбивают с ног, накрывают штормовой волной, сметают с лица земли последние шаткие конструкции моей выдержки.

Ба-бах и нет терпения. Лопнуло.

Моя рука всё ещё на её затылке, и я фиксирую его надёжно, крепко. Не успеваю больше ни о чём подумать, а уже терзаю губы, прикусываю, слизываю, врываюсь в рот языком. Устанавливаю свою власть, ставлю столбики ограждений, черчу границы, за которое отныне можно заходить только мне. Целую уголок рта, потом снова языком на таран, чтобы через мгновение снова нежно провести по нижней губе, и после опять в омут с головой. Нет, это не поцелуй. Это борьба с женщиной и за женщину. Это древняя пляска вокруг жертвенного столба, тотемные войны за право обладать самым ценным — своей женщиной, одержимость которой похожа на болезнь. Но мне не хочется искать лекарство.

Мне лишь нужна новая доза. Ещё и ещё, пока не началась ломка, пока не стало ещё хуже.

Не прерывая поцелуя, я толкаю Ингу к столу. Рукой смахиваю на пол какие-то книги, бумаги. Они рассыпаются вокруг, но мне плевать. Пусть будет беспорядок, плевать.

— Ты всё ещё одетый, — удивляется и дрожащими пальцами пытается расстегнуть пуговицы.

— Не суетись. Расслабься.

Её тонкие пальцы замирают, глаза наполняются то ли сомнением, то ли удивлением, а я отрываю её от пола и усаживаю на стол. Развожу шире ноги, смотрю вниз, а на белье — влажное пятно.

— Мокрая, — убеждённо, а Инга прикрывает глаза. — Не прячься. Смотри в глаза, я хочу, чтобы ты видела меня.

Закидываю стройные ноги себе на плечи, опускаюсь вниз, не разрывая зрительного контакта.

— Вот так, девочка. Смотри.

Да, Инга, смотри на меня. Любуйся тем, что сделала со мной, моей одержимостью.

— Максим, не надо, что ты… зачем это? — пугается, я хрипло смеюсь.

— Тс-с…

Терпкий запах ласкает ноздри. Я втягиваю его, наполняю им лёгкие, живу им в этот момент. Провожу языком по выемке внутренней стороны бедра, где у Инги крошечная родинка в форме звёздочки. Отодвигаю бельё в сторону, открываю шелковистую нежность, истекающую соком. Блядь, невероятно.

Слизываю, проникаю глубже, а по языку растекается сладкая терпкость.

— Вкусная, — мой вердикт, не терпящий сомнений и возражений.

Инга охает, закусывает нижнюю распухшую от поцелуев губу, а глаза просто огромные. В них страх, паника, любопытство и… возбуждение. С каждым моим движением оно вытесняет всё остальное, заслоняет собой всё, что когда-то с нами случалось. Инга не сдерживает стонов, а когда к языку прибавляю палец, почти кричит. Как-то очень удивлённо.

— Максим, это… это…

Это оргазм, детка. Самый настоящий, бурный, и Инга бьёт пятками меня по спине, выгибается, падает на спину и умоляет прекратить. Но я добавляю второй палец, пока язык чертит, кажется, все буквы алфавита. Сладкий сок вытекает наружу, клитор пульсирует на языке, и я продлеваю нашу общую муку, пока Инга мечется по дереву столешницы и выкрикивает моё имя в потолок.

Я лежу на твёрдом столе, абсолютно голая, если не считать съехавших набок трусиков, моргаю, пытаюсь прийти в себя. Силюсь понять, откуда во мне взялась эта смелость. Бесшабашность даже… распущенность.

Но, странное дело, шлюхой себя не чувствую. Максим оказался прав: в желании нет ничего стыдного. Надо же…

Максим… он гладит меня по бедру, молчит, и в тишине комнаты так отчётливо слышится его тяжёлое хриплое дыхание. Он хочет меня, он одержимый, но Макс подарил мне такое удовольствие, о каком и не знала раньше. Не догадывалась никогда.

— Спасибо, — вырывается из меня, и пальцы Максима крепче сжимают моё бедро. До боли, словно пытается сказать: нельзя так, за это не благодарят. Словно напомнить хочет, что во всём, что только что случилось, нет ничего эдакого.