Инга раскрывает сумку из потёртой кожи, перебирает содержимое, раскрывает паспорт, улыбается.

— Как ты…

— Не спрашивай. Никакого криминала, но лучше не спрашивай.

— А телефон… он же дорогой. Мой простенький совсем был.

— Возмещаю ущерб.

— Этот хоть не разобьёшь?

— Я не всегда такой буйный, но клясться на костях предков не буду.

Смеётся и убирает сумку за спину. Вдруг в глазах мелькает что-то такое, от чего у меня сладко ноет под ложечкой. Вспархивает с места, становится на цыпочки и говорит, касаясь носом моей скулы:

— Я ведь не только платье купила… поможешь?

И поворачивается ко мне своей очаровательной задницей. Смотрит искоса, в глазах странный блеск, рукой указывает на спину. Там замок, и я медленно растёгиваю его.

Поводит плечами, а я стягиваю вниз платье.

— Ещё и бельё… красивое.

— Наверное… совсем в этих ваших женских финтифлюшках не разбираюсь. Но если тебе нравится, то да, я тоже в восторге.

Провожу пальцами вниз по цепочке позвонков, поддеваю застёжку, спускаюсь к талии. Обхватываю её, узкую, руками и замечаю, как по коже Инги рассыпаются мурашки. Очень много мурашек.

— Инга, ты же понимаешь, что сейчас будет?

Кивок головы, рваные вдохи, когда накрываю ладонями упругую грудь, скрытую от меня тонким розовым кружевом. Сжимаю крепко, ещё крепче прижимаю Ингу к себе. Её затылок на моей груди, а тело сотрясает мелкая дрожь.

— Чувствуешь? — толкаюсь вперёд, и моя эрекция между её ягодиц. Трусь, словно нет между нами никакой одежды, высекаю искры из своего терпения, сжигаю его дотла.

Но вместо ответа Инга глухо стонет. Чувствует. И хочет того же, что бы там её благоразумие не вопило.

— Просто расслабься, мне не нужны от тебя чудеса.

— А что надо?

— Естественность. И избавить тебя от этого.

Да, Инга, не охай так удивлённо. Я умею обращаться с женским бельём. Ничего в нём не понимаю, но уж с парочкой крючков как-нибудь справлюсь.

Бретельки скользят вниз по тонким рукам, пока лифчик не падает мне в ладонь. Сминаю кружево и отшвыриваю, словно оно в змею гремучую превратилось. Жаль, красивых женщин нельзя законом обязать не заковывать свою грудь в эту нелепую дизайнерскую броню. Ну вот что в них удобного?

Инга замирает птичкой на морозе, слегка дрожит, а я обхожу её по короткой дуге. Становлюсь напротив и никак не могу оторвать взгляд от женской груди. Аккуратной и идеальной. Двойка, но мне больше и не надо.

— Не смей! — предупреждаю, когда Инга почти прикрылась от меня скрещенными руками, почти спряталась. Почти успела, только хрен я позволю ей снова залезть в свою ракушку, сдать назад. — Заведи руки за спину.

Я умею надавить на нужные точки. Вот и Инга делает то, что велено, не отводя от меня взгляда огромных глаз. Они такие блестящие сейчас, такие красивые. Распахнутые, впитывающие каждое моё движение, а взгляд пристальный, внимательный.

Касаюсь пальцами горошины соска, тру его раскрытой ладонью, обвожу по контуру, слегка сжимаю. Мне сложно сейчас быть нежным — слишком возбуждён, но и излишней жестокости не терплю. Лишь то, что выведет на эмоции, подарит отклик, заведёт.

Плечи Инги напрягаются, когда проделываю то же самое со вторым соском. Просто прищипываю, но этого хватает, чтобы в дыхании появилась характерная хрипотца, а жилка на виске напряглась и начала пульсировать. Я касаюсь её губами, слизываю солёную капельку, и кладу руки на высокую грудь.

Сминаю упругие полушария, словно пытаюсь проверить, нет ли в них имплантов — слишком уж идеальными ощущаются. Но нет, это же Инга — девочка, не знавшая достатка и любви. Обманувшая себя когда-то, поверившая, что неплохое отношение к ней мужа — это и есть любовь. Откуда там бабки на операции, откуда вообще бы в ней взялось желание что-то сделать для себя? Чтобы хотя бы себе нравиться. Да и не нужно ей ничего этого. Вот полюбить себя нужно, а к врачам идти нет — и так красавица. Куда ещё лучше? Только портить шедевр живописи неумелой реставрацией.

Все эти мысли проносятся в голове за долю секунды. Их поток обрывается ровно в тот момент, когда Инга упирается лбом в мою грудь, прячет лицо и часто-часто дышит. Обхватываю рукой её затылок, зарываюсь пальцами в волосы, глажу шею, расслабляю и возбуждаю ещё сильнее. И мне откликом хриплое дыхание и частые удары сердца, словно оно вот-вот выпрыгнет. Вот так, Инга, да…

— Я не обижу тебя. Не смогу.

Надеюсь, она мне верит. Её тело отзывается, пылает под ладонями, а я не могу сдержаться: провожу рукой по бархатистой коже живота и накрываю лобок. Инга едва ощутимо сжимается, но я не стремлюсь сразу оттарахать её пальцами. Чёрт, я бредил ею месяц, трахал других баб, представляя её, пока не понял, что это не поможет. Целый месяц, мать его! Я даже в юности так долго не полыхал от платонической любви, смех один. Но раз столько терпел, подожду ещё немного.