— Ты не виновата, что они такие, — шепчет, поглаживая по ставшей мокрой от выброса адреналина спине. — Не виновата, слышишь? Ты чистая, светлая, в тебе такой нерастраченный океан любви и нежности. Прости меня, ладно? Я жестокий и не умею смягчать какие-то моменты, и мне не измениться уже. Но ты нужна мне, девочка. И Ярику нужна. Я не хочу тебя обижать.

Паника стихает, уходит на второй план, и память обо всём, что случилось когда-то, снова прячется глубоко.

— Давай пить кофе? — шмыгаю носом, щедрым жестом стираю остатки слёз с лица, а Максим хрипло смеётся.

— Давай.

— А потом за Яриком поедем?

— Поедем, — тихо в висок, а я закрываю глаза.

Инга стоит рядом, сжимает в руке связку воздушных шариков. Улыбается. В моём лексиконе много слов, но в нём практически отсутствует слово “трогательно”, потому что редко видел в своей жизни для него основы. Как это? Что это? Какие несёт в себе эмоции?

Даже когда родился Ярик, мне не приходило на ум это слово — других проблем хватало. Но сейчас я могу ответить на все эти вопросы, и на десяток сверху: Инга со связкой ярких воздушных шаров в руке — трогательная.

Мы шествуем к главному входу больницы, вокруг туманная тишина, но издалека доносится карканье воронья. Зябко. Инга кутается в пальто, кончик носа красный, а пальцы, сжимающие тонкие нитки, белеют то ли от холода, то ли от напряжения.

События сегодняшнего утра, всё сказанное друг другу, шумит в голове. Мысли теснят друг друга, тяжёлые, мрачные. Во мне зреет план, который я обязательно очень скоро осуществлю, только с текущими делами раскидаюсь. Пока выезжали из дома час назад в сопровождении охраны, когда заезжали в магазин сувениров на Слободской за дарацкими шарами, которые — Инга так сказала — обязательно понравятся сыну, никак не мог выбросить всё происшедшее из головы. Не получилось.

— Я тут подожду, наверное, — Инга отвлекает меня от мрачных мыслей прикосновением к плечу.

— Со мной иди, — отрывисто бросаю и закидываю окурок в ярко-красный мусорный бак. Ингаа слушается. Улыбается и семенит следом, и шарики вьются выше, разукрашивают пространство в яркие цвета.

Стремительно несусь по коридору к палате сына. Придерживая на плечах халат, почти лечу вперёд, хотя и нет для этого никаких причин. Не надо так спешить — Ярик же не впервые в больнице, он привычный, но всё равно меня словно кто-то невидимый к нему толкает.

Когда-то я вбил себе в голову, что настоящий мужик не должен растрачивать себя на нежности. Казалось, что только суровым и несгибаемым выживу. Да, меня таким сделала судьба, и я не спорил с ней — был жёстким, да таким и остался. Но в моей жизни появился Ярик, и многое пошло иначе.

— Папочка! Мама! — кричит Ярик и ёрзает на кровати, всё ещё одетый в казённую одежду. — Ух ты! Шарики!

При виде Инги он расцветает, тянет к ней руки. Или к шарикам? Ярик совсем другой стал, когда эта женщина переступила порог его комнаты. Светится весь и даже щёки румяными стали.

— Вот, рыбка, — Ярик подбирает с подушки желтоватое путанное нечто и протягивает мне. — Видишь? Я научился.

Моего сына распирает от гордости, и приходится улыбаться, глядя на невразумительный клубок, сплетённый явно из трубок капельницы. Когда-то в детстве я видел похожее, но думал, что такое искусство ушло в небытие.

Надо, что ли, медсестру отблагодарить — вон как Ярослава развлекла.

Инга достаёт из шкафчика аккуратно развешенный на плечиках костюм Ярика, в котором он так активно прыгал. Допрыгался.

— Давай, солнце, снимем эту жуткую пижаму, — приговаривает Инга, а я подхожу к койке сына и внимательно рассматриваю насвежо перебинтованную ногу. Вроде, не сильно распухла — это радует.

Инга так ловко переодевает Ярика, а он совсем не сопротивляется. Словно так было всегда, будто бы только так и должно быть. С Натальей у них были не очень отношения — сын капризничал, не хотел её слушаться, ныл и жаловался. Но сейчас всё иначе.

Отхожу к окну, набираю сообщение одному из своих юристов, после связываюсь с финансовым отделом и слушаю отчёт главбуха о проведённых за сутки платежах. Отдаю личному помощнику текущие распоряжения, раскидываю по департаментам срочные дела, пока Инга возится с Яриком.

— Мы красивые и готовые, — сообщает Инга, а Ярик морщится, одетый по всей форме, и пытается влезть к ней на колени, только больная нога мешает.

Ластится, смотрит вверх на привязанные к изголовью койки шарики и восторженно что-то бормочет себе под нос. Я знаю от врача, что с его ногой ещё пару дней и будет полный порядок, но мне всё равно неприятно смотреть на то, насколько ему сейчас трудно быть подвижным и активным. Пока что Ярику больно, и это для меня точно серпом по яйцам.

— Давай, сын, отнесу тебя к машине.