Твой левый глаз – Малага и Париж.

А правый – Македония и Конго.

Берешь в Универсаме пастилу,

похожую на сталинскую пленку.

Идешь ко мне сквозь нынешнюю мглу.

Летишь на землю белыми снегами,

спадая беззастенчивой стеной.

В уме твоем танцуют Мишки Гамми.

Ты балуешься вечерами мной.

То пишешь, то не пишешь, то читаешь

на остановке Мураками Рю

и новости про Сирию и ДАИШ.

Не зря тебе я ныне говорю:

"О Грузия! Ты вся изнанка боли,

но до сих пор – отнюдь не сгоряча -

абхазы в том участвуют футболе,

где головы грузин взамен мяча".

* * *

Вперед, Россия, к новым временам,

когда тобою будут править боги,

текущие к тебе по проводам.

Не леопарды и не носороги

из пьес давно забытых стариков,

носящих имя Мы не драматурги.

Тебя поднимет из руин Тальков,

столицу воскресив в Санкт-Петербурге,

в том месте, где всегда она была,

но только проявилась слишком поздно.

Империя должна погибнуть зла,

чтоб воспылали днем и ночью звезды

в Саратове, в Уфе, в Караганде,

в Тбилиси, в Душанбе и в Ереване.

И будет понят, а не проклят Нжде.

Вселенная поместится в стакане,

который опрокину я в себя

и захмелею от природы Марса.

Глазами человечество слепя,

придет Чаренц в поэзию из Карса,

присядет в поле, вынет лук и сыр

из сумки и закусит на просторе.

Проснись, Россия, и зажги весь мир,

прикончи время, мрак, болезнь и горе,

пройдись отсюда в сторону братвы,

дающей сто бычков в одну минуту.

Мы победим историю травы,

земли и праха, сделав их валютой

в руках ребенка двух или трех лет.

Пускай бессмертным станет всяк и каждый.

О том поют компьютер и планшет.

Мы все покинем этот мир однажды,

но не умрем, а небо посетим

в том смысле, что в айфоне и смартфоне

начнем перемещаться по сети.

К любой планете устремят нас кони,

машины, самолеты, корабли,

точней такие силы телепорта,

какие оторвут нас от Земли.

Для этого нужна работа Ворда,

стекающая к горному уму

безумно, сильно, ярко и безбожно.

Заговорив, сказала бы Муму:

Россия без самой себя возможна.

* * *

Пророк из будущего века,

я на земле у вас гощу.

В моем уме – библиотека.

Я не использую пращу.

Я в Голиафа целюсь словом,

чтоб поразить его навек.

Я до рождения основан

морей, озер и горных рек.

Людей, которых я придумал

и не отправил на погост.

А потому в конечной сумме

во мне десятки тысяч звезд.

Они сверкают и сияют,

как всяк убийца и злодей.

На ринге я пошлю в нокаут

одним ударом всех людей.

* * *

Салфетки, салфетки, салфетки, салфетки,

но ты их сжигаешь в уме и костре.

Чирикаешь вечером на синей ветке

и слушаешь попросту доктора Дре,

который к тебе не приедет сегодня,

а завтра подумает или пройдет.

Тебе хорошо возле Гроба господня,

к тебе двадцать первый приблизился год,

зашел в твою комнату около сердца,

где ты обижаешь и гладишь кота.

Растишь на балконе томаты и перцы,

хоть в фильме сниматься взялась Высота,

пытаясь сыграть проститутку и горе

одетого в шорты и вальс Валери.

Пора тебе ехать на Черное море,

тебе на плечо сядут там снегири,

расскажут тебе о такой перестройке,

какая не снилась еще никому.

На курсах шитья, холокоста и кройки

ты душу свою завещаешь тому,

кто бродит и ищет пещеру в пещере.

Желаешь на рынке продать пару плазм,