поскольку ты знаешь о том, что твой череп

содержит в себе в чистом виде оргазм.

* * *

Полет шмеля, звучавший отовсюду,

закончился падением шмеля

в прохладу, утро, радость, веру, чудо.

Еще вчера, всевышнего моля

о сладостном спасении, ты села

с подругой и товарищем в такси.

Рисунок на стекле кусочком мела

нарисовала: звезды на оси

бинокля возле глаз Акутагавы,

который смотрит оперу Жизель.

Вполне добилась невесомой славы

и в тире поразила сразу цель,

покрасила губнушкой свои губы,

взяв куклу всамделишную в кровать.

Отправила письмо себе, сугубо

безличное, чтоб после прочитать

и выкинуть на улицу с балкона.

Космическое сделала тату,

упав на землю трижды с небосклона.

Учуяла котенка за версту,

позавтракала в ресторане Снится.

Отправилась потом на променад,

где жизнь твою взяла в полет синица.

Застыла меж чугунных колоннад,

задумала писать новеллу Повар,

когда шепнул тебе на ухо хач:

юрист есть Педро, плотник – Альмодовар,

а Кабальеро – инженер и врач.

* * *

Две тысячи двадцатый год

закончится в двадцатом веке.

Внезапно съела бутерброд,

взяла стихи в библиотеке,

прошлась по городу во тьме,

образовала четвереньки,

когда искала нож в уме,

чтоб резать прошлое и деньги.

Ловить тропическое над

столом с креветками и дыней.

Приобрела в киоске ад,

сняла с деревьев черный иней.

Не посмотрела ни на что,

хотя отметила в блокноте

сухую мысль времен Кокто.

Потосковав о самолете,

взялась улыбку на лице

переправлять в дожди и слякоть.

Ты знаешь, девочка, в конце

любого фильма надо плакать.

* * *

Небо на корточки село при всех,

стало пить пиво, выплевывать семечки

и издавать государственный смех.

Значит, ты крошка, та самая девочка,

что стариком посчитала меня.

Я не подумал вернуть тебе молодость,

жаря шашлык под эгидой огня.

Ты мне прости эту вешнюю холодность -

просто зима до конца не ушла,

снег еще падает мельком на улицы.

Пусть продырявила Цоя Игла,

будь человеком, красавицей, умницей,

ласточкой, феей, фантомом, страной,

где от арбузов трещат подоконники.

Крась свои волосы кровью и хной,

пей в ресторане и клубе джин-тоники,

бей на плече у себя комара,

чтобы зашло послевкусие крекера.

Скоро придет на планету жара

из головы и нутра Шварценеггера.

* * *

В дому убралась за пять сек,

заправив лаваш горчицей.

– Я пьяный собой человек, -

стала израильской птицей.

Купила себя у себя.

Образ не переменила,

боксируя и теребя

текст предпоследний О'Нила.

Не веря в его немоту,

которая в самом деле

летает, как Боинг и Ту.

И прилегла на постели.

Закрыла рукою глаза.

– Усталость скопилась в пятках.
–

Упала из лампы слеза.

Желаю тебе снов сладких.

Творения наверняка.

Пускай тебе скажут ивы:

"Любовь невозможна, пока

ее носители живы".

* * *

– Дина, Дина – не Динго, Динго,

не иначе и не равно

опадающей в марте льдинке,

ничего здесь не решено,

не поставлено на решетку,

чтобы жариться и гореть,

ради смятой и рваной сотки

нужно выйти из дома в сеть,

погулять по заметкам, вкладкам,

сообщениям и стихам,

но летают везде прокладки,

будто Сим, Иафет и Хам,

как кино Человек со шрамом -

не лодыжка и не лицо,