Я залип, как чумной, на этих подвижных, невероятных губах. От тембра её голоса у меня даже член мурашками покрылся. Наверное, именно так прекрасные сирены заманивали и усыпляли морских путников, а потом пожирали их с потрохами. Ну, уж нет, детка, тут ты нарвалась на боевого Орфея. Что ты там сказала?

— Я не понял, простите, — вот на хрена я это сказал, идиот. Выдал себя с головой. Интересно, отец тоже половину беседы с ней пропустил?

— А это как раз неудивительно и лишь подтверждает сказанное мной, — стерва мгновенно воспользовалась моим промахом. Я стряхиваю с себя морок и пытаюсь реанимировать мозг.

— Кажется, ты усомнилась в моей мозговой активности, детка? — уже открыто нарываюсь на конфликт.

Она изучает меня своим кошачьим взглядом, а во мне закипают ярость и похоть.

— А напомните мне, невоспитанный мальчик, когда мы с Вами перешли на «ты»? — чувственные губы растягиваются в хищной улыбке, а я мысленно наматываю на кулак её гриву и грубо, и глубоко вбиваюсь членом в этот дерзкий рот, вколачивая её слова обратно ей в глотку. Эта наглая сука меня отчитала, как шкодливого пацана, и меня понесло:

— Послушай, ты, дерзкая девочка, а тебя в твоей Франции не научили, как вести себя в гостях у взрослых дядей? Или ты привыкла, что всегда и всё улаживают всемогущие папики, и просто пока не сориентировалась в незнакомой обстановке? — Вот я дебил, что я несу?

У отца чуть паралич не случился. Но француженка меня снова уделала:

— Я не вполне уверена, что Вы подразумевали под словом «папики»…

Она воспитывала меня, не теряя улыбки, опустила, сука, ниже канализации, а во мне бушевали стыд и ярость.

Да, малышка, то место, которым я впитал твою отповедь, сейчас люто покраснело и напряглось. Нам всем повезло, что я в штанах. Вот я конь педальный, хер меня сюда принёс. Эта малолетняя гюрза жалила больно и без промаха. Бля…, я с ней не справляюсь, и это бесит, сука! Удавил бы гадину голыми руками.

— Я смотрю, ты очень борзая и самоуверенная… — Ой, деби-и-ил… Но ничего остроумного в голову в этот момент не приходит, а все силы брошены на то, чтобы скрыть дрожь в голосе. И в руках, бля*ь.

— С языка снял, — улыбается француженка.

Будь мы наедине, она бы уже извивалась подо мной и повизгивала, а не ядом плевалась.

— Это ты такая только в кабинете моего отца?

— А ты хотел бы со мной уединиться и проучить по-пацански? — она открыто смеётся надо мной.

— Вот именно, проучить. Уж я бы нашёл для твоего языка более достойное применение.

У меня реально сорвало крышу, если я позволил ей понять смысл моих больных фантазий. Но эта сука не выглядела оскорблённой и развеселилась ещё больше:

— Это какое же, позволь полюбопытствовать и предостеречь заодно. А то ведь в комплекте с языком у меня ещё имеются крепкие зубы, — и она так громко клацнула зубами, что мой рвущийся наружу член вмиг испуганно скукожился. Шах и мат!

И вдруг взорвался отец, чем спас меня от харакири. Он негодовал, стыдил меня, а я с ним даже не спорил. Да что там говорить — он был абсолютно прав. И почему он раньше меня не заткнул? А лучше бы выпер меня из кабинета, потому что сейчас самое время свалить отсюда, но мои ноги приросли к полу, а взгляд к чертовке Эсмеральде.

И вот тут она выбралась из своего глубокого кресла, и все мои внутренние раскаяния развеялись, как дым по ветру. Мой мозг просто не способен заниматься самобичеванием в момент охоты. Как в замедленной съёмке я с жадностью смотрю на Диану, не пропуская ни один изгиб, ни единого движения — грациозная и опасная. Слишком опасная для моего самообладания. Фигура баллов на девятьсот по стобалльной шкале — идол всех фитоняшек. Интересно, суккубы — это чистая мистика или всё же они среди нас? И, боюсь, совсем близко, как подсказывает мне воспалённое воображение.

Гостья задержалась рядом со мной, чтобы я смог облапать похотливым взглядом её грудь, и произнесла:

— Ну, слава богу, малыш вернулся, а я уж думала, мы тебя теряем.

Ну, и кто из нас охотник, а кто жертва?

Диана, улыбаясь, проследовала к двери, а я, проглотив неуместный комментарий, залип на её задницу. Неожиданно включилась резервная память:

“ …Я всё равно тебя когда-нибудь возьму –

Одну или вдвоём с Парижем.”

С Маяковским мы всегда были на одной волне.