— Там… — у Ирмы зацарапало сердце, — я не знаю… родные? Родители, братья, сёстры. Не могла же я быть одна во всем мире?

— Мужик у тебя был?

— Я не помню, — ей стало настолько холодно от этой мысли, что остварка снова укуталась в тёплую широкую рубаху Фирдос-Сара. — Мне некуда идти. Кто бы там, вдалеке, не был, они считают, что я мертва. Я мертва. Да, мертва.

— Отряд семья, — Фирдос-Сар попытался улыбнуться, но улыбка превращала его лицо в морду осклабившегося чудовища. Ирма привыкла, — а ты нам сестра. Помни об этом в самый тёмный час.

— Спасибо, Фир, — у неё почти получилось сказать твёрдо. — Я вам всем обязана. И живым, и мёртвым.

— Обязана? — Фирдос-Сар подбросил спинку стула в костёр. Огонь никак не отреагировал. — Нихрена подобного. Отряд наёмников, теперь мы даже свободны, благодаря чародею-командиру, и от картеля. Мы вольные странники, Каштанчик, никому и ничему не обязанные. Хотя все поначалу так думали. Мы друг другу должны за то, что прикрывали задницу. Думали, что побегаем годик-два вместе, потом разбежимся. Но потом мы срослись. Стали единым целым, и теперь проклятый Цинмар разрывает нас по кускам. Боги ненавидят нас, Каштанчик. Боги — ящерицы Ригальтерии, аромеронская владычица — все презирают смертных. Все эти сказки о любви, ложны…

— Думаешь? — Ирма пододвинулась поближе к сарахиду: становилось холоднее.

— Люби они нас, такой твари бы не породили, — Фирдос-Сар протянул остварке флягу. — Не место мне здесь…

— Как ты попал сюда? Я помню, что видела сарахидов, но никогда с ними не разговаривала.

— Подходящее ли время для таких рассказов? — проговорил Фирдос-Сар, оглядываясь. — Хотя… почему бы и нет. Знаешь, Каштанчик, как мне наскучили эти небеса, — Ирма почувствовала, как раскалывалось с каждым его новым словом каменная оболочка сарахида: сейчас его голос, обычно немного хриплый и ехидный, слегка дрожал, а где-то внутри огромного, покрытого острыми костными наростами, тела занималась пожаром глубокая тоска. — Отряд всё раскачивается, будто та галера, что привезла меня в Цинмар. Единственное воспоминание о детстве — мои родичи и ваши ригальтерийцы боялись шторма, а я стоял и смотрел на этот хаос. Галера дошла до берега, до Порт-Норксида, но потеряла половину членов экипажа и почти столько же пассажиров. Кого-то смыло, кто-то просто не смог справиться с болезнями. Те, кто выжил, были счастливы белокаменной пристани Норксида, а у меня сжималось сердце… будто предчувствовал, что будет дальше.

— И что было дальше? — Ирма взглянула на сарахида, тот смотрел в костёр, и пламя отражалось в его серых, словно камень, глазах.

— То был, вроде, двенадцатый год Века Слёз, — задумался Фирдос-Сар, — нас сразу запихали в легион, меня, ещё совсем малого мальчишку, вместе с женщинами отправили в лазарет. Там я впервые встретился с настоящими ригальтерийскими чародеями. Мужчин отправили работать: строители, грузчики. Имперцы не доверяли сарахидам оружия. Изнуряли работой. Совсем как рабов на Эстмаре.

Рабство, как знала Ирма, весьма распространённое явление в Эстмаре, презираемое в Ригальтерийской империи и называемое ничем иным, как варварством. Хотя это не помешало имперцам использовать пленных сарахидов и норзлинов для особо тяжёлых работ во благо Рунайро и его владений, а Кинлонд был построен исключительно на их костях. И если бы Капитул так относился только к пленным врагам: подданные страдали не меньше. Страна рабов, страна господ — вот она, Ригальтерия, её истинный облик: красивые слова, возвышение пустых идеалов и никчёмных лордиков над стремительным разложением общества — не Аммелит разрушила империю, империя сама шла к своему неумолимому концу.

— Зря нас так использовали, — продолжал Фирдос-Сар. Огонь потрескивал, и сарахид подбросил ещё дров. — Те, кто был слаб, погибли ещё в путешествии. Те, кто работал, окрепли. Когда легион встретился со Святым Воинством, сарахиды подняли мятеж. Мы врывались в шатры, убивали всех: солдат, поваров, прислугу. Помню, как я свернул голову чародейке крови, она защищала раненых, — Фирдос-Сар прикусил губу, пожевал. — До сих пор вспоминаю её глаза — а в них, знаешь, смирение… смирение со смертью. Моя первая кровь, остварка, очень похожа на тебя внешне, Каштанчик, молодая и глупая…

— Жалеешь, что убил её? — Ирма вдруг представила, как сарахид сворачивает ей шею, и передёрнулась.

— Почему? — сплюнул Фирдос-Сар. — Это же война, Каштанчик. А она, пусть и была лекарем, мой враг, а врагов принято на войне убивать, — он посмотрел на Ирму и закрыл глаза. — Когда рубишь любого выродка, на его роже пробегают совсем разные… как это, эмоции. Обычно они сильно удивляются, пропустив смертельный удар. Они умирают с яростью на лице, с гримасой боли, охреневания, но больше я не встречал тех больших сиреневых глаз, полных смирения и готовности умереть. Иногда я специально вспоминаю их… не знаю, почему. Хочу их видеть, хочу читать в них, какая я мразь, сука, и какие мрази вокруг меня живут, дышат, срут, жрут и трахаются. А она, что была готова отдаться делу и умереть за него, теперь лежит грязными костями где-то в земле. А потом я присоединился к Воинству. Идеями королевы я так и не проникся. Сражался, чтобы заработать денег. А теперь я безумно устал от цинмарской войны. Вы ведёте её долго, ломая себя, превращая в тех, кто мы есть сейчас. И этого мало, ваши безумные боги придумали кучу ужасов, чтобы убивать вас как можно красивее…

— Не наши боги, — ответила Ирма. — Их боги… имперцев. Эстмар красивее Цинмара?

— Только западное побережье, — ответил Фирдос-Сар. — Дальше — Бескрайняя Пустыня. До алой ночи Цинмар, его мирный облик, мне нравился. Красивые реки, могучие скалы, бескрайние леса и поля. Великие города и прекрасные женщины: люди, рунарийки, гномки, — он мечтательно вздохнул. — И зачем, спрашивается, вам нужна была эта война? Империя, поклоняющаяся летающим чешуйчатым тварям… боги дали твоему народу благодатный край. И вы его испоганили. Поэтому я хочу в Эстмар. Я — сарахид, Каштанчик, эстмарский воин.