–  Верно сказываешь. То сам Крым-Гирей с татарской ордой пришел. А горских князей да черкесов из Кабарды сколь, ууу… Да еще немецкие люди, ведающие взятие городов да всякие хитрости по подкопам и приступам. Все хотят себе славу добыть, а нам укоризну вечную.

–  Тяжко, поди?
– осторожно спросил Бородавка.

–  Да куда там, совсем нас басурмане замучили. Поначалу-то, как они пришли, прислали к нам янычарского полковника с толмачами. Сказывал он, мол, обидели мы царя турецкого, прогневали, взяли евонную любимую вотчину, да опричь того, отделили его османские владенья от всей орды Крымской, а ему-де сие невместно, ибо орда им оборона. Что он там еще баял-то?
– обратился Заруцкий к юному казачку, волочащему на стену мешок с порохом.

–  Дык просил нас в ночь уйти, не помешкав, Иван Мартыныч, - отдуваясь, ответил тот, - хоть со сребром да златом, хоть с оружием - мол, на все согласные, лишь бы мы ушли. А от царя московского, дескать, выручки не ждите, не будет ее, ибо не ценит он вас. И коли б захотели мы, сказывал, так к султану могли б пойти в службу вечную, и он одарил бы нас платьем с золотым шитьем да талерами, и все люди его нам бы, казакам, кланялись в государевом Царьграде.

–  Ага, - кивнул Иван.
– Токмо мы над ним посмеялись, Яцко, да ответствовали, что у нас по сю пору никто зипунов даром не захватывал. Пущай-ка он, турецкий царь, возьмет нас в Азове-городе приступом, а величие его, собаки смрадной, нам без разницы. А коли нас здесь всех до единого изведет, так ведь не опустеет Дон от казачества - на отмщение наше придут иные молодцы.

–  Любо!
– воскликнул Яков.
– Он, поди, такой-то удали и не видывал!

–  А как они укрепились, - вмешался юный казачок, которому, видимо, было лестно запросто поболтать с двумя атаманами, - шатры поставили да палатки, так и принялись стрелять целый день да ночь. Огонь, грохот - как есть гроза небесная. Дыму было столько, что и солнышка не видать, только червленый кружок. Церковь Предтеченскую, гля, почти разрушили, осталась лишь Николина, вон, за пригорком. Потом набаты загремели, трубы, барабаны - и на приступ пошли. Я такого никогда и не видывал!

Заруцкий нетерпеливо дернул плечом.

–  Ступай-ка, братец, куда шел, - скомандовал он и снова повернулся к Бородавке: - А было их тыщ двадцать пять. Пищали у всех длинные, с пальниками, на головах янычарские шишаки блестят, флаги да прапоры[41] развеваются. Подошли, стали стены рубить, а иные по лестницам полезли. С их стороны пальба, с нашей, дыму, Яцко, было столько, что мы - поверишь ли?
– друг друга видеть не могли.

Очередное ядро с грохотом влетело в стену, она слегка задрожала, и Заруцкий махнул рукой:

–  Давай-ка вниз, не то пришибут тут за милую душу. А вообще нынче тихо, видать, замыслили чего.

–  Ясно чего, - идя за донцом, бросил Яков, - накидают вон ту насыпь выше крепости, поставят пушки и будут сверху вниз нас, аки дитев, расстреливать.

Спустившись по лестнице, Иван направился в сторону небольшой избенки, наполовину врытой в землю, и продолжал:

–  В первый раз они до самой ночи приступали. Убили мы тогда тыщ шесть янычар ихних, но и наших полегло немало… А утрась собаки поганые шлют толмачей, просят, мол, дайте тела собрать, а мы вам за каждого павшего янычара по золотому червонцу, да по сто талеров за полковника. Да токмо мы не жуки-могильщики, мертвечиной не питаемся. Собрали они трупы, закопали во рве глубоком да знаки какие-то поставили с надписями своими.

–  Иван Мартыныч!
– к Заруцкому подскочил высоченный загорелый казак.
– Косматый помер.

Донской атаман стянул шапку, горестно покачал головой и, обернувшись к полуразрушенной церкви, перекрестился.

–  Не выдюжил, значит… Да, Яцко, все меньше нас. Вот и еще один в сырую землю лег. Эх, ладно, чего уж. Пойдем.

Махнув рукой, он зашагал к избе-погребку, Бородавка поспешил следом.

–  Так вот с тех пор, - на ходу рассказывал Заруцкий, - всякий день тыщ по пять на нас шлют, потом отходят, другие идут, а те спят. А нам ни сна, ни отдыха. И стреляют отчаянно. Истомою хотят осилить. Токмо вот нынче притихли, вот я и велел нашим подремать, покамест можно.

–  Да и ты поспал бы, атаман, - в глазах Якова мелькнуло сочувствие, - вон, уж серый весь.

–  То от копоти да гари, - рассмеялся Заруцкий.
– Да ты не боись, друже, им нас не взять. Мы с тобою еще на их поганый Царьград пойдем войною, вот поглядишь.

Над степью повис предутренний туман. Он клубился над Доном, клоками повисал на небольших кустарниках и торчащих там и сям чахлых деревцах. Где-то южнее Азова, ближе к морю, тревожно кричали чайки.

Заруцкий, позевывая, вышел из землянки, тряхнул черными кудрями, потянулся. Зябко.

В воздухе раздался уже ставший привычным свист пушечного ядра. Следом еще, и еще. Ба-бах! Земля, казалось, содрогнулась от удара. И снова. Атаман бросился к бойнице, на бегу подзывая часовых.

–  Шо там, Микола?

–  Да не видать ни зги, Иван Мартыныч!

В предрассветных сумерках вдали чернела длинная высоченная гора, на которой время от времени мелькали вспышки огня. Вокруг смутными тенями мелькали силуэты врагов.

–  Доделали насыпь, супостаты! Теперича нам ни сна, ни отдыха не будет. Что там Кузьма сказывает про подкопы?