Сидевший в карете Петр давно так не волновался. Узнав, что толпа двинулась к дому регента, он поспешил туда, чтобы не допустить смерти несчастного боярина.

Когда несколько недель назад царь принял решение дать бунту разгореться, он и представить не мог, как страшно все будет выглядеть. Давя в себе чувство вины, Петр отговаривался тем, что такой бунт был и в реальности, и, значит, он не при чем. А если все происходящее - виртуальность, то вообще стесняться нечего, игра есть игра. Но душу грызли сомнения: какая, к дьяволу, виртуальность? Это настоящий, живой мир, и по его, Петра, вине погибли люди. Можно было бы утешить себя тем, что он хотел как лучше… Ага, благими намерениями… Что у него великая цель… Ну да, которая оправдывает средства. Помнится, Гитлер любил этот лозунг. Нет, нужно признать, что оправдания нет, и его выбор был ошибкой. Так, по крайней мере, честнее.

Теперь же он и сам ощущал страх, близкий к панике. А ну как бунтовщики, разгоряченные кровью, и на него накинутся? Но что сделано, то сделано. Сам принял решение, самому за него и отвечать. Что ж, вот сейчас и видно будет, не переоценил ли он любовь и уважение русских к своему государю.

Едва свернули на Житничную, как сразу же стали слышны перекрывавшие шум толпы глухие удары: то бунтовщики пытались выломать шереметевские ворота. Карета, окруженная стремянными, с трудом проталкивалась сквозь толпу и, проехав еще с сотню аршин, остановилась совсем.

Уфф… Нужно выходить.

Глубоко вздохнув, как перед прыжком в бездну, Петр дал знак едущему рядом Ваське открыть дверь. Не дожидаясь, пока страж развернет лесенку, царь спрыгнул на землю и осмотрелся. Впрочем, что он мог видеть с высоты своего роста? Спешившиеся стрельцы окружили его плотной стеной.

Он задрал голову и мысленно усмехнулся: "Не броневичок, конечно, ну так и я не Ленин". И кивнул Василию:

–  Подсади.

В этот момент ворота треснули под напором осаждавших, и улица огласилась радостным гулом.

–  Скорее, Вась!

Через несколько мгновений Петр уже стоял на крыше кареты, еле сдерживая волнение. Справа гарцевал князь Пожарский, слева на своем коне сидел Василий. Царь с благодарностью покосился на них: да, на этих людей можно положиться, своими телами готовы закрыть его от опасности!

Он с высоты оглядел колышущееся море людей. Ни-ичего себе! Насколько хватало взгляда - везде головы, головы. А среди них тут и там угрожающе торчали бердыши, колья, вилы. И Житничная, и Троицкая были запружены народом.

Но вот люди заметили стоявшего на карете царя. Дергая друг друга за рукава, они указывали на Петра и замолкали. Даже те, кто успел вломиться во двор Шереметева, казалось, вернулись на улицу.

Он поднял руку ("Хех, а ведь и впрямь словно Ильич!") - рев толпы тут же умолк, и над улицей зашелестело:

–  Государь!

–  Царь, это царь наш!

–  На колени, братцы!

Сотни людей, толкая друг друга, разом опустились на колени. Но ненадолго - тут же поднялись, показывая, что они далеки от покорности.

–  Что ж вы, православные, учиняете?
– прокричал Петр, даже не пытаясь картавить.
– Государевых людей пожечь да растерзать чаете? Грех на душу берете?!

Пока чернобородый Платон Гусев протискивался от шереметевских ворот, вперед выступил купец, Иван Соколов.

–  Уж не прогневайся, царь-батюшка, ходили мы к тебе всем миром просить защиты от насилий и неправд, поелику ты есть нам предстатель и заступник. Три седмицы ответа от тебя, великого государя, ждали. Ан не дождались, и вот, пришли сами за боярами-иродами.

Петр кивнул.

–  Ведаю я об ваших несчастьях, дети мои, - он мысленно усмехнулся нелепости таких слов в устах ребенка.
– Я денно и нощно забочусь об вашем благополучии, и посему…

Над улицей пронесся гул удивления - уж очень необычно выглядел этот шестилетний мальчик, говоривший серьезно и мудро, словно взрослый.

–  Глядите: рядом со мною князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Верите ль вы ему?

–  Верим! Верим!

–  Добро. Теперича он станет управлять Думою да самолично следить, чтобы вам, простому люду, обиды не было. А соляная подать треклятая отныне взиматься не будет!

Воздух огласился радостными криками. Царь обернулся к Пожарскому и тихо сказал:

–  Дмитрий Михалыч, возьми робят да помоги боярину. А то он, поди, уже в погребе студеном сокрылся.

Князь спешился и с несколькими стрельцами пошел через двор, но в этот момент дверь дома распахнулась, и на высоком крыльце показались несколько бунтовщиков, проникших-таки в палаты. Они волокли за собой упирающегося Шереметева. Без кафтана и тафьи, в изорванной ферязи, тот выглядел поистине жалко. В глазах плескался ужас, и ничто в его облике не напоминало того спесивца, что утром кинул разорванную челобитную в лицо просителям.