–  Почто ж ты сам-то, батюшка, - заголосила проснувшаяся мамка.
– А ну-кась, дай я отомкну.

Стремление все делать за него доводило Петра до бешенства. Сжав зубы, он распахнул дверь и спрыгнул в дорожную пыль. Рядом тут же материализовался Василий. Слез с коня и встал подле хозяина, всем своим видом показывая, что умрет, но не даст в обиду юного царя.

Петр сделал пару шагов вперед. И успел увидеть, как чернобородый мужичок, стоявший во главе толпы, с поклоном протянул Шереметеву челобитную. Тот взял ее двумя пальцами, на лице отразилась брезгливость. Боярин помахал свитком в воздухе, словно отгоняя дурной запах, и, не глядя, сунул его в руку подскочившего дьяка.

–  Почитаем опосля ваше прошение, - ворчливо сказал Федор Иванович, - а теперича ступайте, мужики, ступайте.

По толпе пробежал возмущенный вздох, послышались недовольные возгласы.

–  Нет уж, боярин, ты при нас прочти и ответствуй.

–  Покажь челобитную царю-батюшке!

Петр решительно растолкал охрану и встал впереди стрельцов. Рядом тут же вырос Василий.

–  Царь… Надежа-царь… - прошелестело в толпе, и все разом опустились на колени.

–  Встаньте, люди доблые, - скомандовал царь, - и сказывайте, чего плосите.

Он уже не старался подделывать свою речь под детскую, лишь слегка картавил: ведь "официально" ему было пока лишь шесть лет. Поэтому он немного смягчал "р", словно добавлял в произношение французский акцент.

Мужики поднялись, и чернобородый с поклоном ответил:

–  Батюшка, вовсе нам жизни не стало. Уж так-то тяжко было в разрушное время, а все лучше, чем ноне. Вестимо ж, без соли и еды нет, с нею и рыбу с мясом на зиму готовим, и овощи всякие. А тут бояре уж такие подати соляные ввели заместо стрелецкой и ямской деньги… И солюшку-то, кормилицу нашу, купить неподъемно стало. В несносном ярме мы, обхудали вконец, и как до следующей весны протянуть, не ведаем. Да и у купцов торговлишка зачахла, и служилый люд стонет… Не осердись, государь, на моление наше, всем миром тебя просим - прикажи все по-старому возвернуть.

–  Врешь!
– в гневе вскричал Шереметев, брызгая слюной.
– Соляная пошлина невелика совсем!

–  Невелика?!
– взвился чернобородый.
– Аль не ты на ней, боярин, добреешь, покамест мы жилы надрываем?!

–  Ах ты…

"Соляной бунт!
– мысленно ахнул Петр.
– Но как же? Ведь он должен быть лет через тридцать с лишним… Выходит, история настолько ускорилась из-за того, что я со шведами и поляками мир приказал заключить раньше? Матерь Божья, какие еще сюрпризы меня ждут?!"

Он решительно топнул ножкой.

–  Хватит! Федол Иваныч, ступай в калету. А ты… как звать тебя?

–  Платошкой, царь-батюшка.

–  Платон, а фамилия?

–  Из сельца Гусево мы, милостивец.

–  Слушай меня, Платон Гусев. Обещаюсь во всем лазоблаться и сделать, как для налода лучше. А тепелича ступайте с Богом.

По толпе пробежал уважительный шепоток. Гусев обернулся к соратникам, словно спрашивая совета - со всех сторон ему утвердительно кивали мужики.

–  Добро, государь. Мы рабы твои верные, как велишь, так и сделаем. Только ж и ты слово свое не нарушь.

Сев в карету, Петр отрезал:

–  Плоясни все, Федол Иваныч, да виновных накажи.

–  Накажу, батюшка, накажу, - усмехнулся в усы Шереметев.

Едва приехав в Теремной дворец, Петр велел позвать к себе Воротынского.

–  Ну-ка, сказывай, Иван Михалыч, как народ живет-поживает?

–  Дык ведь по-всякому, батюшка, - развел руками боярин.
– Кто с утра до ночи пашет, так вроде и неплохо живет.

Филимон, сидевший за столом в углу комнаты и все тщательно записывающий, тихо крякнул.

–  Про что ж мне мужички на дороге баяли? Мол, соляную подать бояре ввели и последние жилы из народа тянут? Сядь-ка, Иван Михалыч, да сказывай все по порядку.

Воротынский поклонился, степенно опустился в 'мамкино' кресло и кивнул:

–  Твоя правда, батюшка, что до подати соляной, то она сильно по торговому люду да по мужикам бьет. Дык а что делать, деньга-то казне надобна.

–  Они там, на дороге, еще сказывали, мол, бояре с подати той жиреют?

–  Так ведь кто как, - пожал плечами Иван Михайлович.
– Которые и впрямь, а иным одни убытки. Мне вот с нее никакого толку, соли-то у меня в волостях нету.

–  А у кого есть?

–  У Шереметева в Старой Руссе большой соляной промысел, у Телепнева тоже, у Строгановых, еще у кого-то, не вспомню уж. Вот они с той подати-то много-онько себе в торбы положили.

–  Та-ак, - Петр сжал кулаки, - и кто ж тот умник, что удумал ее ввести?

–  Дык ты ж и удумал, - удивился боярин.
– Аль не с твово веленья Федор Иваныч ее учинил? Мол, царю-батюшке деньги надобны на школы да академии. На войны, опять же. Он сказывал, дескать, твой наказ сполняет.