Шрифт:
Но боярин решительно покачал головой.
– Сумлительно. Ты, Василь Григорьич, пошли своих людей на улицы, пущай послушают, что там да как. Авось и сыщут зачинщиков этой треклятой челобитной. Там какой-то Платошка Гусев впереди всех выступал, да токмо мелок он для такого дела. Кто-то повыше за ним стоять должон.
– Дык а Охранная изба на что? Не ты ль ее учинил для сыску таких вот заговорщиков-то?
– Нет, им нонеча не могу довериться. Сам сыщи. А этих, из Охранной избы-то, я покамест придерживаю, так, на всякий случай. Не нравится мне, когда пригляд за нами есть.
Хлебнув холодного сбитня, Телепнев вытер усы и степенно кивнул.
– Добро, Федор Иваныч, не тревожься. Коли целью-то задаться, так там мно-ого сведать можно.
– А еще не худо бы намекнуть смердам-то, что, мол, боярин Шереметев не виноватый в соляной подати. А мутит, дескать, всем этим Иван Михалыч Воротынский. И пущай скажут, чает он, мол, царя малолетнего потравить да свово сынка на его место поставить.
Думный дьяк с удивлением взглянул на собеседника.
– Воротынский? Чем он тебе не гож?
– Да, чую, вперед меня в регенты рвется. Все с царенком шушукается, а Бог его ведает, об чем. А ну как и впрямь возжелает на мое место? Мне, Василий Григорьич, неможно к Петруше слишком близко кого подпускать. И так вон пес его верный ни на шаг не отходит.
– Это кто ж таков?
Шереметев вздохнул и задумчиво погладил бороду.
– А? Да Васька этот, коего князь Пожарский к Петруше приставил, когда его в церкви Успенья нашли.
– Помню, - кивнул Телепнев.
– Что ж, Федор Иваныч, задумка твоя мне понятна. Пошлю Алешку Власова с робятами его, вмиг все сведают про зачинщиков, ну и про вину Воротынского, само собой, не запамятуют. А теперича пойду, недосуг мне.
– Ступай, Василь Григорьич, ступай. Да Ефимке, братцу твому, не забудь про разрядные книги наказать. Пущай все сделает, как надобно, мол, деньги все шли на царевы забавы, а мы вовсе не при чем. Сам ведаешь, мы с тобой по одной плашке ходим, коли мне соляные промыслы в вину поставят, так и тебя не обойдут. Ты ж прибытку-то с пошлины не многим меньше мово имеешь.
Думный дьяк проницательным взглядом посмотрел в глаза Шереметеву. Да, намек весьма прозрачен: не спасет он боярина, так тот его самого погубит. Придется с ним одну лямку тянуть, а не то… Страшный человек.
Между тем толпы народа, доведенного до крайней нищеты новыми пошлинами, осаждали Челобитный приказ в ожидании ответа на свое прошение. Увы, безрезультатно.
– Подите отсель, - ворчал тучный низенький дьяк, - не до вас царю-батюшке.
– А до кого ж?
– возмущались люди.
– Боярам пособить он завсегда готов, а мы последние рубахи до дыр сносили, дык и ниче?!
– Никуда не уйдем, покудова государь грамоту не пришлет!
Но день за днем их ждал один и тот же ответ: нет ответа.
– Небось, забыл об нас самодержец по малолетству своему, - вздыхали одни.
– Аль Шереметев задурил царю голову да наплевал на наши чаяния, - кипели другие.
Обстановка накалялась.
– Боярам лишь бы свою деньгу не упустить, а до народа и делов нету.
– Неча ждать, робята, надобно в Кремль-город идти!
– Пожечь дворы бояр!
– Погодьте, други, царь обещался ответить непременно.
– Окстись, Макарка, уж которую седмицу ждем. Истинно сказывают, обманули его бояре.
– Пишите, мужички, еще челобитную, отнесем лично государю.
– Айда в Теремной дворец!
На том и порешили. Сочинили второе прошение, Платон Гусев, высунув от напряжения кончик языка, аккуратно вывел придуманный текст на грамотке, и двинулись в Кремль. По дороге разъясняли свои требования каждому встречному - торговцам и стрельцам, чернецам и ремесленникам, - и в результате многие присоединились к мятежной толпе. Были здесь и дворяне, под шумок надеющиеся вернуть потерянные во время Смуты блага, и купцы, задушенные налогами, и обнищавшие посадские, и церковники, радеющие за "исконную богобоязненность", и оголодавший мужики, и крепостные. Кто-то тащил хоругви и иконы, кто-то - колья и бердыши, разномастная толпа, шумя и колыхаясь, неумолимо приближалась к царскому дворцу.
Шереметев решительно двигался анфиладой комнат, толстые щеки его подпрыгивали на каждом шагу. Позади него шли четверо перепуганных бояр, пара окольничих и дьяков, дворцовая стража, челядь. Тут и там в углах крестились дородные тетки в темных одеждах.
– Пресвятая Богородица, помилуй нас, грешных.
– Святые угодники, чего ж деется-то…
– Ты, Федор Иваныч, уж замирись с ними, - задыхаясь от непривычно быстрой ходьбы, увещевал Мстиславский.
– Бунт ведь…
– Пустое, - отмахнулся Шереметев.
– Бьют челом, эка невидаль.