Темно-синий свет утра щедро разбавлен огнем фонаря. Мороз. Крюки башенных кранов разносят по округе колокольный звон. С другой стороны двора нарастает снежный скрип - работяги бредут на стройку - как дети в школу - медленно, сонно, нехотя - по одному, в молчании, будто призраки в оранжевых касках и жилетах.

А я направляюсь на ГорДК, где очень долго жду автобус, окоченев, и практически так никого больше и не встретив. Вместе со мной ждет мужичок, которому я прикуриваю.

И вот автобус не спеша останавливается, забирает нас и катит дальше. Чья-то невидимая рука тушит гирлянды, хоть и можно было бы еще подождать немного. Праздник горит только для всех (других), а для себя одного он этого не умеет... Но ведь в дымке огни метче и краше...

На конечной мы с мужичком выходим и разбредаемся. Озеро мясокомбината застыло в безмолвии. Захожу в ларек на остановке купить хоть что-нибудь на завтрак. У прилавка в тусклом свете одинокой лампочки, попросив у продавщицы нож, старик открывает "Агдам", пока она ему говорит:

– ...деньги портят людей. Вот Серега подходит такой - на распальцовке, мол, строителей повыгонял - мусор за собой не убирают - лучше бы сам, типа, ремонт делал, а то тяжело, стресс один...

Дальше я не слышу, потому как, проглотив булку, возвращаюсь на улицу, где не спеша светает и уже можно повстречать птицу.

Перейдя пустую дорогу и миновав мост - в бессчетный раз исчезаю в по окна заметенных дачах, затихших в прекрасной дымке труб - в ней будто бы даже теплее. Огороды, отдышавшись за половину осени, отдыхают в ожидании следующей весны, местами расчерченные пунктиром следов мышей и собак. Иду дальше - мимо серо-коричневых пятен сажи по углам - к озеру, где, как и всегда, сидит рыбак - словно один и тот же. Переваливаясь на ухабах, навстречу медленно катится "пятерка" с дедком в огромной ушанке за рулем и бабкой на заднем сиденье. И вот уже снова тихо - только скрип моих ботинок - нет даже ветра.

Деревня кончается и я выхожу к подножию холмов, нарушая нетронутость белого горизонта - бреду по глубоким сугробам, отмечая свой путь неровными черными ямами. Наконец - согреваюсь и даже становится жарко. Вспотел - значит, умер, хах, поэтому расстегиваюсь, замотавшись получше шарфом.

Одинокая береза на вершине холма служит мне ориентиром. На полпути к ней, занырнув в тенистую холодную ложбину, где снега еще больше - рыхлого и сыпучего - замечаю на лугу недалеко от заледенелых зарослей речки нечто похожее на жилище. Это заставляет насторожиться, я останавливаюсь. Отдышавшись и застегнувшись, медленно пробираюсь в ту сторону. Здесь - на лугу - идти легче, не глубоко.

Жилище вблизи оказывается большим кабельным барабаном, обшитым со всех сторон какой-то плотной тканью типа брезента. Из середины "крыши" торчит металлическая труба. Следов вокруг нет, но я, поборов трусость, на всякий случай пару раз говорю: "Эй, есть кто-нибудь?" И, не услышав ответа, медленно подхожу, прислушиваясь. Заглядываю сперва в дырку в ткани, но ничего не вижу. Подкрадываюсь к тому, что похоже на вход, и вдруг падаю со всего маху на спину, поскользнувшись, как оказалось, на заметенном куске поликарбоната. Резко вскакиваю, ругнув про себя собственную неуклюжесть, и будто ничего не случилось, осторожно отстраняю ткань. Внутри все обложено старыми одеялами, из перевернутой эмалированной кастрюли сделана буржуйка - даже с дверцей. Как же спал (вряд ли уж "спит") здесь этот человек - изогнувшись буквой "С"? Возможно, для тепла - с собакой...

Оставляю у печки завалявшиеся в кармане конфету и спички, сам не зная - зачем...

И вновь продолжаю взбираться на холм. Шаг за шагом, спотыкаясь в снегу, хватаясь околевшими пальцами за кусты. И вот она - вершина, позади нее - поле, - бескрайнее - и плотная корка снега, нанизанная на золото колосьев. Я смотрю в сторону города, где сквозь глубокую дымку занимается рассвет - огнем, жгучим, словно водка, и солнце вмиг прожигает эту завесу, озаряя округу своим осушающим душу пламенем. И кажется, будто все вмиг сгорит, истлеет, очистится и родится заново - юное, прекрасное и чистое. Искреннее, как слеза от неудержимого осознания чего-то великого, на мгновение явившегося нам, дав понять, что это, возможно, еще не конец, к ужасу или великому счастью, и что там - впереди, быть может, нас ждет не страх, а что-то хорошее. Ждет и манит.

Стоя посреди этой бескрайней белой пелены за секунды до искрящегося света вспышки, сильнее тысяч атомных бомб, я вижу рассвет. И падаю перед ним на обжигающий снег, сраженный. Тенью над сугробами висит облако выдыхаемого мною пара...

И значит - станет теплее...

Свет и морозный воздух, что обеззаразил сердце мое...

Сейчас бы чаю с лимоном...

***

Через несколько дней, когда я сидел дома, черкая в блокноте - не зная какую форму придать ОСОЗНАННОЙ НЕОБХОДИМОСТИ - как ее выразить (да и не мог знать - тем более потому, что понятия не имел о ее природе да и формы она иметь не может...) - короче, бездельничал - мне позвонили. Вопреки обыкновению, я все же ответил.

– А-ло-о...
– робко начал я.

– Алё-ё...
– отозвался тягучий, но чуть дрожащий, словно от переизбытка энергии голос - голос амфа, как сказал бы Нимиров, - Это Дима... Волошин...

– Ого!.. Эм... Привет! Ты как сам?.. Удивлен!..
– залепетал я.

– Да ничё, нормально... Это, я в Красноярске, короче... В Красноярск приехал... может, стрелканёмся?..
– слово "Красноярск" он произносил так, будто примерял его.

– Да, давай, конечно!.. Эм... А когда?.. Я после обеда свободен...