Шрифт:
– Не, я чай пил недавно, спасибо.
– А я - буду.
– и, взяв огромную кастрюлю, ест прямо из нее.
– Мы че-то всю посуду побили.
– Ну-ну.
– улыбаюсь.
– Я одно время - год назад - жил на Взлетке - где рынок. Там одна моя одногруппница квартиру свою продавала, ну я в ней и тусовался с месяц - по старой дружбе, пока ее батя, пиздюлей отвесив, меня не выгнал...
– Пиздюлей - в смысле прямо физически?
– Нет, блядь, платонически. Он мне говорит: пошел вон, мол, на работу устройся, мразота, о родителях подумай. А я ему, типа: "Признаться, право, было б жаль мне опечалить их..." А он такой: "Че?!" А я - от скуки: "В очё". Я думал, он мне нос сломал, но нет.
– Дичь. Что ты, что он.
– Да пошел он на хер. Перебзделся, поди - подумал, что я к его драгоценной дочурке катаю, да вот только я ее за все время, пока квартировался - раза четыре от силы видел - когда она с риэлтором и покупателями приходила. Там была во всех смыслах безвозмездная благотворительность.
– Везет дуракам и пьяницам.
– Не говори. Так вот. Спустился я там однажды в супермаркет, часов в девять вечера. Шатаюсь, думаю, че бы подмутить. Смотрю потом - в отделе, где салаты всякие - бичик такой невзрачный шастает у прилавка - не вонючий особо, не отбитый, но даже среди своих показался бы невзрачным. С косящим глазом такой, в пухане с дырками, заклеенными скотчем. Потасканный Башмачкин. И вот он глядел, глядел, а потом говорит: "Мне, - грит, - гречки, пожалуйста..." Раздатчица его спрашивает: "Вам одну подложку?" А он не вкупляет ваще - че за "подложка", только показывает в сторону сосисок и гычи, в которой они плавают и такой: "Мне бы подливы еще..." Раздатчица очки вылупила в ужасе: "Это же вода просто!" И положила вместо нее желатина пустого из холодца. И разогрела. Я к кассе в это время уже ушел. Смотрю, он че-то в углу жмется, думаю - щелкнуть что ли чего хочет? Оказалось - мелочь свою считает. Раз на десять, наверное, пересчитал. И все набрать сколько надо не может. А у другой кассы тетка стоит, лет шестидесяти. Он ей: "У вас трех рублей не будет, не добавите, пожалуйста?" А она, сука зажратая, брезгливо так, через губу: "Ай! Мне тоже тяжело, на пенсию тоже одну живу!" И я как психану, ору ей, как дебил, через весь магаз, что, блядь, уважаемая, вы щас жопой на диван тепленький упадете сериальчик по "России" смотреть, а он на холод пойдет со своей жалкой кашей - искать, где бы заночевать. Так она на меня ТАК посмотрела, будто я ее сберкнижку изнасиловал. Пиздец. Животное, блядь, тупорылое. А я дал Акакичу три рубля и пошел - я не говорю, что я охренеть какой исключительный, но разве тяжело?.. Короче, теперь когда гречку ем, всегда того мужичка бородатого вспоминаю...
Тут открывается дверь, и заходят Нимиров и его Кира, раскрасневшаяся с мороза. Здороваемся.
– Трудоустроился.
– улыбается Андрей.
– Да мне сообщили уже.
– улыбаюсь в ответ.
– А я знаешь, где работаю?!
– возбудилась Кира.
– Где?
– спрашиваю, удивившись, что она вообще ко мне обращается.
– Администратором в борделе! Охренеть!
– и радуется, как ненормальная, а у меня глаза на лоб лезут.
– Шлюхи - такие забавные люди, ты бы видел!..
– Как Абакан?
– спрашиваю.
– Нормас! "АЯН" пьянит!
– Соло.
– Нимиров.
– Сика.
– Артур.
– Ты там что делала-то?
– К родителям ездила, что еще. О! Прикиньте, там около их дома церковь всю жизнь недостроенная стояла. Мы в ней все детство тусовались и в школе потом. Чекешевский там... сечка... хи-хи... Так вот, они пару лет назад по супермаркетам понаставили коробок, типа "помогите достроить". "Они" - это, в смысле, попы. Ну или как там их. И я даже иногда, когда приезжала, по чиробасу донатила... И вот приезжаю в этот раз, а ее уже обшивают! И тут я поняла, что я - МЕЦЕНАТ!
– и ржать.
– Андрей, ты чего звонил-то?
– очухиваюсь.
Он резко улыбается и, достав из внутреннего кармана до сих пор не снятого пуховика косарь, протягивает его мне.
– Должен.
– Ты смеешься что ли? Это лет семь назад было. Я не бог - прощаю.
– Правильно! Обиды провоцируют рак!
– орет Кира.
– Вклад, если?..
– и тут у него звонит телефон, он сразу переключается на него.
– Да... привет... Здесь... С Кирой, Артуром, Ганьшиным... ну - Ганьшин... Андрей... ладно, не важно...
– тут он резко сжимает кулак с купюрой и убирает ее в карман.
– Ап?.. Сколько?.. Давай под камнем, как обычно... Понял!.."
– Ну, я пойду тогда?
– говорю.
– С тобой пройдусь.
– Артур.
Одеваемся, прощаюсь, выходим. Иссеченный лыжней стадион все так же молчит, окруженный шевелением спин берез и пристальными глазами осин. Мы шагаем по умеренно освещенной Ленинградской мимо МЧС к баракам и, свернув к ним - дальше, - в сторону "Юннатов". Вскоре нас окликают какие-то типы. "Все, - думаю, - началось - бред, нелепица, бесполезность".
– Дарова, пацаны.
– включает положительного один.
– Дарова.
– говорю.
– Че, как оно ваще, чем занимаетесь?
– все тот же - свое вечное и вожделенное одно и то же. Так, наверное, с нами говорят века - пещерная полу-обезьяна выходит на связь со вчерашним неандертальцем.
– Да так - ходим-бродим.
– типа спокоен, а сам думаю машинально о своих покрытых инеем патлах.
– Ходим-бродим, говоришь?.. слушай, а ты кто ваще по жизни, а, грива ебаная?
Эх, знали бы они, как смешон этот вопрос, и насколько он меня самого интересует. Что же сегодня за день, да и за жизнь паскудная?
– Кто, я?
– встревает вдруг, едва заметно юродствуя, Артур.
– Я - писатель!
Типы недоуменно смотрят друг на друга.
– Кто?
– Писатель я!
– Писатель?
– Ну.
И начинают ржать, чуть не до блевоты. От этого смеха у меня трясутся коленки. Ну и от страха и злости тоже - в том числе и на себя.
– И че ты делаешь?! Книжки что ли пишешь?!
– Ну да!
– Да кому они на хер нужны, зём-а-а-а?! охуеть! ха-ха-ха!
– таращит глаза все тот же.